Прокси-войны. Армия невидимок всегда победит - Эндрю Мамфорд

Я также считал само собой разумеющимся, что у Соединенных Штатов не было иного выбора, кроме как противостоять злу коммунистического тоталитаризма политически, в военном, экономическом и идеологическом плане; и я предполагал, что холодная война в Восточной Азии по существу не отличалась от холодной войны в Европе. По общему признанию, французы, британцы и голландцы до смешного медленно отказывались от своих азиатских колоний, но американская поддержка европейских империалистов была всего лишь досадным побочным эффектом необходимых глобальных антикоммунистических усилий. Я не сомневался, что Японо-американский договор о безопасности был законным обязательством, призванным защитить Японию от революционных событий в других частях Азии и дать ей время развиться в настоящую демократию.

В 1955 году, освобожденный от несения службы в военно-морском резерве, я поступил в аспирантуру в Беркли. Не торопясь с поиском карьеры, я хотел представить свой опыт в Японии в перспективе, что стало возможным благодаря Закону о вооруженных силах. Хотя я вернулся в Беркли, чтобы изучать современную Японию, я попал под обаяние выдающегося университетского историка Китая Джозефа Р. Левенсона. Возможно, больше, чем любой другой ученый того времени, он преуспел в интеллектуализации китайской истории, вовлекая тех из нас, кто слушал его лекции, в мириады сложностей китайской цивилизации.

Поскольку мои выплаты по счетам военнослужащих заканчивались, я всерьез занялся изучением китайского языка, отчасти потому, что именно там были деньги. Некоторые ведущие интеллектуальные институты того времени — в частности, государственное управление внешней политики и разведки, а также Фонд Форда — тогда щедро платили за привлечение аспирантов к изучению Китая и, конечно же, китайского коммунизма. Я рассматривал эти стипендии не как стимул изучать врага на службе государству, а как прекрасную возможность. У меня и в мыслях не было, что, изучая Азию, я стану таким же копьеносцем империи, каким служил на флоте.

Мой преподаватель, политолог Роберт Скалапино, недавно приобрел у Кеничи Хатано микрофильмы Японского совета по развитию Азии военного времени (Koain), одного из основных органов, с помощью которых Япония эксплуатировала завоеванный Китай. Хатано, бывший чиновник Koain, в 1944 году перевез свои служебные файлы к себе домой, тем самым спася их от бомбардировки Токио. Поскольку я был аспирантом, нуждавшимся в работе и умевшим читать по-японски, Скалапино нанял меня проиндексировать эти некогда строго секретные документы. Зарывшись в них, я обнаружил замечательную историю о том, как после 1937 года японские армии, увязшие во внутренних районах Китая, прибегли к кампании «все жечь, все грабить, всех убивать» против китайского крестьянства и таким образом помогли зародиться самому монументальному и катастрофическому революционному движению нашего времени. Сидеть ночью в одиночестве в университетской библиотеке и читать в этих сухих отчетах офицеров японской армии, отправленных обратно в Токио, о том, как тогда еще крошечная Коммунистическая партия Китая начала организовывать крестьян, переживших жестокость японцев, было откровением — и волнующим. Я знал, что с опозданием на годы стал свидетелем истории, все еще удивительно актуальной для послевоенной Азии, охваченной подобными восстаниями против иностранных оккупационных армий.

Где-то в конце 1950-х я упомянул профессору Левенсону, что западные наблюдатели за китайским коммунистическим движением с 1937 по 1945 год почти единогласно сообщали о поразительной популярности партии среди простых китайцев. Левенсон ответил, что все они дорого заплатили за такой репортаж, поскольку каждый из них впоследствии был заклеймен как левый и возможный предатель сенатором Джозефом Маккарти или другими красными охотниками того времени. Свидетельства Эдгара Сноу, Эванса Карлсона, Агнес Смедли, Нима Уэйлса, Джорджа Тейлора и других из первых рук все еще считались бесполезными в Америке конца 1950-х, поскольку исходили от тех, кто, как считалось, в лучшем случае был идеологически предрасположен воспринимать китайских коммунистов просто как «аграрных реформаторов».

К настоящему времени ознакомившись с рядом документов Императорской армии Японии по Китаю, я ответил, что могу предоставить секретные оценки популярности китайского коммунистического движения в решающий период 1937–1941 годов из безупречно антикоммунистического источника, а именно из японского верховного командования в Китае. Левенсон отметил, что из такой темы получилась бы хорошая докторская диссертация, и поэтому в 1962 году моя диссертация была опубликована под названием «Крестьянский национализм и коммунистическая власть: возникновение революционного Китая, 1937–1945 гг.». Книга оказала значительное влияние на изучение современного Китая. Японские захватчики, утверждал я, создали условия такой дикости, особенно в Северном Китае, что крестьянские массы, пережившие их грабежи, естественным образом тяготели к единственной группе, которая давала им надежду и сопротивление, — Коммунистической партии Китая. Китай проиллюстрировал то, что вскоре должно было стать главным политическим уроком Азии двадцатого века: коммунистическое движение становится массовым только в тех обстоятельствах, когда самым патриотическим поступком является вступление в Коммунистическую партию.

На личном уровне крестьянский национализм позволил мне избежать двух худших обрядов перехода в академическую жизнь — получения работы, а затем пребывания в должности. Меня нанял мой собственный университет. Мне повезло, и я много работал, но я также оказался в нужном месте в нужное время. В 1962 году, в перерыве между исследовательскими работами в Японии и Гонконге, я совершил свой единственный визит в Сайгон. Я был потрясен политикой нашего правительства «тони или плыви с Нго Динь Дьем». Зная то, что я знал о партизанской войне, революционной политике и иностранных армиях, я подумал, что с нашей стороны было ошибкой продолжать ввязываться в то, что явно было гражданской войной во Вьетнаме. Но как только мы сделали это в середине шестидесятых, я был достаточно осведомлен о попытках Мао Цзэдуна экспортировать «народную войну», чтобы поверить, что Соединенные Штаты не могли позволить себе проиграть во Вьетнаме. В этом я тоже был человеком своего времени.

Это оказалось катастрофически неправильной позицией. Проблема заключалась в том, что я слишком много знал о международном коммунистическом движении и недостаточно о правительстве Соединенных Штатов и его Министерстве обороны. В те годы меня также раздражали антивоенные протестующие в кампусе, которые казались мне потакающими своим желаниям, а также ханжами и которые явно не выполнили свою домашнюю работу. Однажды, в разгар протестов, я пошел в университетскую библиотеку, чтобы ознакомиться с тем, что было тогда доступно студентам по вьетнамскому коммунизму, истории коммунизма в Восточной Азии и международному коммунистическому движению. Я был удивлен, обнаружив, что все основные книги стояли на полках нетронутыми. Вывод казался мне тогда очевидным: эти студенты ничего не знали о коммунизме и не были заинтересованы в устранении этого недостатка. Они определяли вьетнамских коммунистов в основном