Прокси-войны. Армия невидимок всегда победит - Эндрю Мамфорд

из их собственного романтического желания противостоять политике Вашингтона. Однако, как оказалось, они гораздо лучше меня понимали побуждения Роберта Макнамары, Макджорджа Банди или Уолта Ростоу. Они поняли нечто существенное в природе имперской роли Америки в мире, чего я не смог понять. Оглядываясь назад, я жалею, что не был на стороне антивоенного протестного движения. При всей своей наивности и непокорности, это было правильным, а американская политика — неправильной.

В течение года наблюдения за Китаем (как это тогда называлось) из Гонконга у меня появились предчувствия грядущей Культурной революции, и в 1966 году я написал длинную статью о том, как Народно-освободительная армия Китая превращалась в личный политический инструмент Мао Цзэдуна. Как мы позже узнали, Мао действительно был в процессе объединения с армией — чтобы напасть на саму Коммунистическую партию, ту самую организацию, которую он начал превращать в массовое движение в те годы японской оккупации. Но никто из нас, изучавших тогда Китай, и близко не подходил к тому, чтобы представить, на что будет похожа Культурная революция или какой катастрофой она обернется, и все потому, что Мао Цзэдун хотел отомстить некоторым своим товарищам-революционерам. До того, как жестокость закончилась смертью Мао Цзэдуна в 1976 году, так называемая Культурная революция стала напоминать сталинские чистки конца 1930-х годов. Это разрушило последние остатки китайского идеализма относительно обещания коммунизма.

Культурная революция изолировала Китай от первого, второго и третьего миров. Она стала государством-изгоем, неспособным даже выступить единым фронтом с Советским Союзом в поддержку вьетнамских коммунистов. Китай и Россия были опасно близки к войне. Единственный стабильный человек, оставшийся среди высшего китайского руководства, премьер Чжоу Эньлай, стремился избежать превентивного советского удара по зарождающейся китайской программе создания ядерного оружия, установив отношения с самим дьяволом — Соединенными Штатами. Президент Никсон и его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер ухватились за эту возможность, и китайско-американское сближение развернулось — на фоне войны во Вьетнаме, Уотергейта и чистки Китая от всех, кто не был полностью предан культу Мао. Визит Никсона в Китай в 1972 году возродил общественный интерес к неземному Китаю с его иглоукалыванием, Великой китайской стеной, древними культурными артефактами и пандами — как раз в тот момент, когда самая презренная власть двадцатого века превращала реальную землю в прах.

Как и другие иностранные специалисты по китайской политике, я активно пытался понять, что происходит, писал статьи и посещал конференции, на которых обсуждались китайские вопросы. В 1967 году, в возрасте тридцати шести лет, я был назначен председателем Центра китайских исследований в Беркли. Возможно, самым важным действием, которое я предпринял за пять лет работы в центре, было нанять в качестве нашего библиотекаря Джона Сервиса, одного из величайших фарфоровых работников Госдепартамента Америки 1940-х годов, который подвергся жестокому обращению со стороны сенатора Джозефа Маккарти и чья карьера на дипломатической службе была разрушена. Когда после первого визита Киссинджера Чжоу Эньлай сказал американским журналистам, что Сервис был одним из трех американцев, которых китайцы приветствовали бы при возвращении (двумя другими были профессора Джон Фэрбенк и Оуэн Латтимор), мы в центре поспешно помогли организовать его поездку. Я отчетливо помню, как он позвонил мне в тот июльский день 1971 года, когда было объявлено, что президент Никсон принял приглашение Мао Цзэдуна посетить Китай. Как бы сильно он ни ненавидел Никсона, сказал он мне, он должен отдать ему должное как практически единственному мыслимому президенту, который мог совершить такой прорыв.

Кампусы американских университетов конца шестидесятых — начала семидесятых годов не были идеальным местом для тех, кто сомневался в том, что Мао Цзэдун был настоящим бичом бюрократии, или кто сомневался, есть ли вообще хоть капля мудрости в его «Маленькой красной книжечке» высказываний. Кампусный маоизм был повсюду, подпитываемый общей эйфорией по поводу Китая, которую развязали Никсон и Киссинджер. (Давайте не будем забывать, что даже опытные журналисты, такие как Джеймс Рестон и Харрисон Солсбери из New York Times, немного разозлились по поводу Китая, который, как им показалось, они увидели.)

Однако мне было ясно, что китайская «революция» выродилась в иродианское шоу ужасов, разрушительное для жизней всех честных китайцев, за которым, возможно, интересно наблюдать, но оно больше не имеет большого значения для глобального баланса сил. С другой стороны, в Японии происходило нечто интересное, на что, казалось, никто в Америке не обращал серьезного внимания. Летом 1972 года я вернулся в Японию, которая была на пути к тому, чтобы стать самой развитой индустриальной державой на земле. Контраст с моим первым опытом работы на флоте там или с Японией 1961 года, когда мы с женой создали семью в пригороде Токио, был действительно разительным. Экономическое «чудо» Японии (термин, используемый жителями Запада для обозначения чего-то привлекательного, но, с их точки зрения, неожиданного) повсеместно становилось очевидным. Его экономика росла в течение пятнадцати лет примерно на 10 процентов в год, и результаты начали появляться. Япония производила линейку автомобилей, которые американские и восточноазиатские потребители начали покупать в больших количествах благодаря их низкой цене, надежности, топливной экономичности, встроенным кондиционерам и компактным размерам. По дизайну ее камеры, бытовая электроника и корабли, среди многих других продуктов, соперничали в простоте и элегантности с традиционным дизайном ее домов и керамики.

Специалисту по Китаю, разочаровавшемуся в жестокостях Культурной революции, Япония казалась уникальным случаем успешного социализма в одной стране. Государственная бюрократия управляла экономикой, ставя социальные цели, но избегая нерационального использования ресурсов, потери стимулов и крайней жесткости, которые были отличительными чертами советской и китайской экономик. Как она этого добилась? Американцы в значительной степени не были заинтересованы в ответе на такой вопрос, даже несмотря на положительное сальдо торгового баланса Японии, которое начинало раздражать их правительство. Американцев даже не интересовали новые институциональные структуры, созданные Японией для обеспечения высокоскоростного экономического роста, структуры, которые предотвратили бы любое быстрое или легкое решение торгового дисбаланса. Мы по-прежнему смотрели на Японию как на «младшего брата», учащегося у своего послевоенного наставника и подражающего ему. Идея о том, что Япония может экспериментировать с другой формой капитализма, была, если ее вообще можно было вообразить, безусловно ересью. То, что они превосходили нас в производстве и маркетинге определенных основных продуктов, должно было означать, что они жульничали.

Американцы определяли Японию как демократию, организованную вокруг экономики свободного рынка, точно так же, как назывались сами Соединенные Штаты. В своих мемуарах Эдвин О. Райшауэр — самый известный американский