Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

трапу, в свете тусклых пятен фонарей, карабкались растрепанные женщины, таща на руках малышей и волоча за собой тех, кто постарше, на спинах у них горбами топорщились разноцветные узлы. Ворча и спотыкаясь, санитары поднимали на палубу носилки с больными и ранеными горожанами.

— Не хочу-у-у! — раздавался вдруг истошный вопль. — Пустите меня назад! Пу-устите-е-е!

Кричали женщины, чьи дети оставались под дымящимися развалинами родного дома. Обезумевших, их находили подле огненной могилы и насильно приводили сюда, на переправу.

Стыдно было на виду у чужого горя думать о другом, но Ганя радовалась за своих, живущих далеко в тылу, не знающих, не ведающих этих ужасов. Она была убеждена, что не может, не должна прийти война в их Рыбинск, коли поклялись сталинградцы: «За Волгой для нас земли нет!»

А однажды она видела, как автоматчики выволакивали из толпы упирающегося бородатого мужика. В перевязи из двух туго набитых холщовых сумок уносил он из горящего Сталинграда не личные пожитки, а банковские пачки кроваво-красных в свете фонаря тридцаток. Не верилось, что в это страшное время возможно и такое…

— Кончай посадку, едрень-плетень! — подавал голос из рубки капитан «Селенги» Алексей Иванович Швырев. В самом деле, судно огрузало до основания фальшборта, глубоко оседал в воду и стоящий рядом паром.

Наконец отдавались чалки. Сильно кренясь и натягивая буксир, баркас разворачивал перегруженный паром. Не успевали пройти и трети разделяющих берега полутора километров, как над ними с визгом пролетала мина, с огненным всполохом лопалась впереди либо сбоку, в темноте свистели осколки, женщины на палубах гнулись в три погибели, укрывая собою детей.

Всего этого Агния Воловик уже не видела. Она возвращалась к себе в пропахший затхлой сыростью и ржавчиной машинный трюм, в котором надсадно стучал разболтанный двигатель.

Иногда в борт ударяло будто железным ломом, в пробитый осколком свищ врывалась струя воды.

— Шурка, давай кувалду и чоп! — командовала она своему пятнадцатилетнему помощнику. Вдвоем они забивали рваную дыру деревянной пробкой. Потом вычерпывали ведерком из-под паел противную маслянистую жижу.

В одном из беспокойных рейсов заглянул в машинное какой-то донельзя измотанный человек, с отекшими подглазницами и многодневной щетиной на подбородке.

— Ну как, друзья, остались еще лошадиные и человеческие силы? — спросил он, пытаясь улыбнуться. Но на изможденном, посеревшем лице прорезалась лишь неопределенная гримаса.

— У нас-то сил хватит, лишь бы у бойцов в окопах пороху хватило, — ответила Ганя, догадываясь о высокой должности гостя.

— Извините, я недоглядел, что вы женщина. Но вроде крепким словцом не обмолвился… Вы правы, нелегко нам сейчас приходится. Бои идут под Латошинкой и Спартановкой. Только отстояли мы наш город в восемнадцатом, отстоим и теперь! Вы член партии?

— Нет, комсомолка пока.

— Комсомол тоже будет гордиться сталинградцами. А вы? — обратился он к перепачканному до ушей Шурке.

— Я не-е… До войны маленьким был, а нонче некогда.

— Обязательно зайдите в комсомольский комитет. Скажите, Галышев послал, секретарь партбюро Сталинградского порта. Он и рекомендует.

За бортом гулко лопнули несколько мин, из свищей под самым подволоком брызнуло холодным душем. Вместе с мотористами кинулся заделывать пробоины и парторг.

— Теперь до утра мокрым ходить, — огорченно сказал он, выжимая рукава потрепанного кителя. — Дай на солнышке не дадут фашисты просушиться.

«Селенга» отделывалась пробоинами, а рядом уже сгорели пароход «Иосиф Сталин» и буксир «Спартак», потоплен паром и несколько барж, в затоне гитлеровцы разбомбили стоявшие в ремонте суда.

14 сентября баркас вместе со многими другими плавсредствами пароходства передали в распоряжение начальника инженерных войск Юго-Восточного фронта.

— С этого дня нас мобилизовали для нужд армии, — сказал своей ополовиненной команде Алексей Иванович Швырев. — И хотя одежда наша цивильная, присягу мы должны выполнять воинскую!

Главные рейсы пошли в обратном направлении с левого берега на правый. Перевозили личный состав и боевую технику: автомашины со снарядами, орудия на конной и механической тяге, минометы.

— Угодит в паром бомбочка, эх и высоко взлетим, едрень-плетень, — невесело шутил капитан «Селенги», — к самому Христову престолу…

Обратно из города вывозили такую же технику, только искалеченную в боях, раненых бойцов и командиров, мирных жителей.

Вовек не забыть Агнии Воловик последней ходки между островами Зайцевский и Спорный к разбитому причалу поселка Рынок. Это было 25 сентября, на рассвете, когда над Волгой только-только начинали тянуться жиденькие лохмы утреннего тумана. День обещал быть ведреным, настоящим бабьелетним, по корме, где-то за Красной Слободой, заалела кромка неба. Очумев после ночи в смрадном машинном трюме, Ганя стояла впереди рубки, подставив голову влажному стылому ветерку.

На палубе баркаса теснились морские пехотинцы в расстегнутых ватных телогрейках, из-под которых проглядывали черно-белые полоски тельняшек. На головах у некоторых вместо касок были нахлобучены помятые бескозырки.

— Чего ты такая замасленная, сестренка? — игриво спросил ее стоявший рядом моряк. — Или в обнимку с дизелем спишь?

Она ничего не ответила, не было сил говорить. Хотелось наглотаться побольше свежего воздуха прежде, чем опять спуститься в машину, подменить на вахте Шурку.

Пара «юнкерсов» вывернулась от берега внезапно, не слышно было даже звука моторов. Каменным обвалом громыхнули бомбы, палуба ушла из-под ног; Ганя шлепнулась, ей показалось, что баркас выбросило из воды и они летят по воздуху. Потом «Селенга» стала быстро оседать на корму, нос же наоборот вырывался из воды, словно молил о помощи.

«Шурка, он же в трюме…» — билась в гудящей голове девушки одна-единственная мысль. Ползла на карачках вдоль клонящегося вниз борта к люку машинного отделения, и чудился ей рвущий сердце мальчишеский стон: «Мама! Мамочка моя родная!»

Судно вдруг кувыркнулось набок и провалилось вниз, увлекая за собой в бурлящую воронку и Ганю…

Очнулась она на какой-то мокрой доске, толчками движущейся вперед. С трудом сообразила, что под ней деревянная сходня. Рядом, держась одной рукой, другой огребаясь, плыл тот самый морской пехотинец, который недавно подначивал ее.

— Жива, сестренка? — заметив ее трепыхание, прохрипел он. — Когда тебя выловил, думал, хоронить на берег тащу.

— Баркас где?

— Угробил его фашист.

— А люди?

— Похоже, только нам и повезло…

Такое никак не укладывалось в сознании. Только что жили на свете, дышали и говорили капитан Швырев, вечно чумазый Шурка, матросы на палубе, и вмиг все они исчезли, как льдинки в крутом кипятке. Хотелось побольней куснуть себя за палец, пробудиться, стряхнуть кошмарное наваждение…

— Сейчас к берегу доплывем, сестренка, отнесу тебя в санчасть, там подштопают, — откуда-то издалека донесся голос ее спасителя.

Когда сходня ткнулась в берег, несколько рук протянулось к ней, кто-то вытащил доску на сухое. Девушку переложили на брезентовые носилки, перенесли в глубокий полутемный подвал, где располагалась медсанчасть.

Ганя пробыла здесь меньше суток. У нее оказалась