Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Нет-нет, заберите обратно, у меня все равно конфискуют. Будет невтерпеж, стрельну у кого-нибудь… Вы меня еще раз простите, Анна Афанасьевна, за неласковый прием, не под то настроение попали. Но если захотите, приходите еще. Я буду рад вас видеть.

Она сдала кастелянше белый халат, вернулась в сад. Там, сидя рядышком на скамье, о чем-то беседовали Вера и веселый говорун Саломатин.

— Ты уже, Аннушка? Так скоро? — спросила Рухлова, поднимаясь. — Ну как там наш спасенный?

— Худо ему, — сказала Анна. — Духом упал, пуще чем я сама, когда на мине подорвались. И приободрить его некому, один как перст на всей земле…

— А мы с тобой на что? — возразила Вера и тут же нетерпеливо переключилась совсем на другое: — Ты знаешь, Анюта, мне сейчас Андрей Иванович, ну плотник этот, про Тамаркиного воздыхателя рассказывал. Про того самого, который нам кота Тихона возвратил. Парень этот до войны в художественном училище занимался, хорошо рисует. Представь себе, он ее портрет по памяти написал! Такой красавицей изобразил — не хуже «Незнакомки» Крамского!

— Послушай, Вер, он меня просил еще приходить. Сказал, что будет рад меня видеть. Неужто я ему и вправду понравилась?..

— Нюрка! — рассмеялась Рухлова. — Да ты никак втюрилась?! Но ведь он уже пожилой!

— А я разве молодица? Цветочки мои давно осыпались…

Рухлова с улыбкой глянула на нее, хмыкнула, но вслух сказала:

— Хотя все верно, муж старше жены должен быть. И характером строже. Нам, женщинам, твердая рука нужна, чтобы не разбаловались! Яшка у меня тоже на шесть лет старше. Но… — Она засмеялась. — Мы еще посмотрим, кто над кем верх возьмет!

Яшара Наврузова недавно назначили командиром катера-дымзавесчика. Моряков, которые плавали на этих крохотных корабликах, с уважением звали отчаянными ребятами. Прикрывая других от вражеских прицелов, они весь огонь принимали на себя. Мрачноватые юмористы выражались еще определеннее: семь метров палубы — неделя жизни.

Но старшина Наврузов был так рад, будто сторожевик под свое начало получил. Ласково обнял расстроенную Веру:

— Слышала такую хорошую песню, роза моя: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!»

В двадцатых числах августа его отряд перешел из Ейска в маневренную базу флотилии Приморско-Ахтарск, или в обиходе просто Ахтари. На проводах Вера, прямо на причале, без стеснения обвила руками шею Яшара и долго не отпускала, целуя в глаза и губы, шепча ему на ухо ласковые слова.

Сцена прощания вызвала живой интерес на палубах стоящих вблизи кораблей.

— Ты, рыжая, верный курс взяла! — громко подначивал какой-то доморощенный остряк. — Кровь у него восточная, горячая, как коньяк, он тебя, краля, быстро демобилизует!

На скулах Яшара взыграли желваки, он дернулся было из цепких ее объятий, но Вера нежно провела ладонью по его щеке:

— Не обращай внимания, Яшенька, пусть дурень позавидует. И очень прошу, береги себя, любимый. И для меня, и для того, кто у нас когда-нибудь будет…

Из госпиталя девушки возвращались молча, размышляя каждая о своем. А в кубрике услышали интересную новость: приказом по соединению Антонине Шестопал присвоили звание старшины первой, а Дуне Гультяевой второй статьи.

Поздравить их пришел Чернышев. Был капитан-лейтенант, как всегда, хорошо выбрит, на кителе ни единой морщинки, ботинки начищены до блеска. Махнув рукой, отставил команду «смирно», которую собиралась гаркнуть дневальная, не велел строить экипаж.

Шестопал не без удивления выполнила его приказ, а Рухлова подумала удовлетворенно: «Дошло-таки до нашего сухаря, что мы хоть и его подчиненные, но все-таки женщины…»

Когда все расселись на самодельных некрашеных табуретках, Чернышев вынул из кармана два маленьких сверточка.

— Позвольте мне от имени командования поздравить вас, Антонина Матвеевна, с очередным воинским званием, — протянул он зардевшейся девушке погончики с тремя золотистыми лычками.

— Ну тепереча к нашей Тоньче и на хромой козе не подъедешь, — шепнула Анна Помешкина Рухловой. — Выше мачты нос задерет…

— Поздравляю и вас, Евдокия Федоровна, со вступлением в славную когорту младших командиров флота, — протянул капитан-лейтенант другой сверточек Гультяевой.

— Антонина-то не зазнается, — так же шепотом ответила подруге Вера, — а вот Дуньке власть в руки давать было нельзя. Затиранит теперь всех. Станет Аракчеевым в юбке…

— Кем-кем?

— Был такой генерал в царское время. Солдат до смерти палками забивал…

— Пусть попробует!

А за их спинами сидела Ганя Воловик и смотрела не на отмеченных в приказе подруг, а невесть куда в сторону, боясь встретиться взглядом с Чернышевым. Даже с закрытыми глазами она могла до мельчайших подробностей представить его лицо: и сросшиеся над переносицей широкие темные брови, и немного вздернутый со вздрагивающими крыльями нос, и строго сжатый рот с припухлой нижней губой, и даже крохотную родинку на шее чуть ниже подбородка…

Еще весной, там, на Волге, в Замьянах, увидев первый раз этого высокого стройного командира с непривычными тогда погонами на широких плечах, девушка поняла, что пропала… И с той поры главным в ее жизни стало стремление не выдать себя ни ему самому, ни подругам. Выручала ее должность мотористки. Во время плаваний капитан-лейтенант безотлучно находится в рубке «Волгаря», а она сидела, словно Золушка, в машинном отделении перед приборным щитком мерно гудящего двигателя и думала о своем чувстве, как о чем-то прекрасном и несбыточном.

— Сходи наверх свежим воздухом подыши, — говорила ей иногда Гультяева, но Ганя отрицательно мотала головой. Зато охотно провожала на палубу свою старшую. Дуне нравилось потолкаться возле начальства.

Ганя так искусно и бережно таила сердечную свою боль, что на катере и по сей день никто о ней не догадывался.

Глава девятнадцатая

ПЕРЕПРАВА, ПЕРЕПРАВА…

В конце августа сорок второго года баркас «Селенга» поставили на переправу от причала речного вокзала к затону Сталинградского судоремонтного завода. И Агния Воловик, больше месяца исполнявшая обязанности механика, совсем потеряла покой. В машине их оставалось только двое, вахту несли через раз, едва держась на ногах.

Зато притупился навалившийся поначалу страх. Изредка выбираясь наверх, она смотрела на кружащихся над Волгой «лаптежников» — немецких пикировщиков, на вздымающиеся кверху растрепанные мутные водяные столбы, а думала лишь об одном: выспаться бы как следует, чтобы прекратился этот мучительный звон в очугуневшей голове.

Жителей города переправляли на левый берег по ночам, днем укрывались на рейде возле островов, но и тогда прилечь не удавалось, без конца меняли места стоянок, чтобы не дать пристреляться фашистским артиллеристам и минометчикам.

Но самым тяжким испытанием были вовсе не бомбежки и обстрелы, а каждая новая погрузка. Сидя в машинном, Ганя прислушивалась к топоту и шарканью множества ног, надсадным крикам, рыданиям, и какая-то неведомая сила влекла ее на люди.

По