Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

Распоряжался казнью все тот же похожий на жердину волостной комендант, а его пузырь-переводчик зачитал приговор:

— За утаивание от властей части контрибуции и передачу ее бандитской шайке бывшего старосту села Баштанивка крестьянина Тимофея Воронца публично повесить…

— Не бойтесь палачей! Идите к партизанам! — уже с петлей на шее выкрикнул Тимофей.

В ближнем овраге за околицей расстреляли его жену и малолетних сыновей.

Еще больше поразился бы Алесь, когда б узнал, что партизанским отрядом, который тайком снабжал казненный староста, командовал тот самый судья, определивший когда-то суровое наказание колхозному конюху Воронцу.

Новым старостой поставили пришлого человека, угрюмого молчуна с глубоко посаженными маленькими медвежьими глазками. Кем он раньше был и откуда взялся — сельчане не ведали. Учредили в селе полицейский пост из семи человек под началом низкорослого рябоватого полицая, немного прихрамывавшего на левую ногу. Фамилия у него была какая-то нерусская — Тургучинов.

Вскоре по селу заговорили об угоне молодежи в Германию. Будто в Емильчине уже собрали и отправили на запад первую партию невольников. И тогда несколько баштанивских семей снялись ночью и ушли в зареченские леса к партизанам. А утром запылали покинутые хаты. Ничего не подозревавшие люди прибежали с ведрами тушить пожарище, но полицаи не подпустили их к огню.

Несколько дней спустя Тургучинов руководил отправкой в волость мобилизованных на трудовую повинность сельских парней и молодых женщин. Среди них была и микитенковская соседка Горпина.

— Я им наработаю в той неметчине! — усмехнулась на прощанье солдатка. И Алесь поверил, что работать на врагов она не станет.

Подступила вторая лихолетняя осень. Холодная и голодная. Спасала только картошка. Мать сумела припрятать несколько мешков. Раздобыла где-то глечик соли, заквасила в одном бочонке огурчики с зелеными баклажанами.

Их мало-мальское благополучие рухнуло в одночасье. На рассвете в ближнем огороде занялась стрельба. «Трах-трах!» — трещали ружейные выстрелы. Потом во дворе заскрипел снег под многими сапогами, в дверь требовательно заколотили.

Испуганная мать, прикрыв исподницу шалью, побежала открывать, и в избу гурьбой ввалились угрюмый староста Мефодий, следом полицай Тургучинов со своей командой. Голова одного из парней в мышастых немецких шинелях была перевязана, из-под шапки торчал свежий бинт.

— Не к тебе ли, жинка, партизанский кавалер наведывался? — пойдя в передний угол, с нехорошей улыбкой спросил Тургучинов.

— Не понимаю, что такое вы говорите, пан начальник… — растерянно произнесла мать.

— Не понимаешь? Вот и мы сообразить не можем, почему весь твой садок его следами исполосован. И твои чоботки навстречу ему от крыльца наследили.

— Бегала до витру…

— Твой ветер вон ему, — кивнул на забинтованного полицая, — едва чердак не продырявил… Грицко, обыщите с Панкратом избу, а ты, Павло, пошарь с остальными на подворье.

Подняв крышку старого, обитого железными полосками сундука, двое стали выбрасывать на пол его содержимое: старые платья, облезлую свитку, плетенные из разноцветных лоскутков коврики.

— Нашли! Нашли! — послышался вдруг из сеней ликующий вопль. Порог перепрыгнул Павло, держа в руках советский автомат. — В сараюшке под крышей был спрятан!

— Вот, значит, какие дела! — удивленно крякнул староста Мефодий.

— Самое бандитское гнездо разворошили, — довольно потер ладони Тургучинов. — Ну, что теперь скажешь, вражья жинка?

— Не знаю, ничего не знаю… — залилась слезами мать.

— Це моя зброя! — выбежал вперед Алесь. — Я його торик у гаю знайшов!

— В прошлом году, в роще… — насмешливо повторил его слова по-русски Тургучинов, осматривая оружие. — Да он только что с завода, блестит! Совсем недавно на парашюте в ту рощу спустился.

— Нет же, дядько полицай, я правду говорю! — в отчаянии хватал его за полу мальчишка.

— Уберите пащенка! — отшвырнул его Тургучинов. — Ну что ж, одевайся, пани большевичка, — сказал совсем растерявшейся матери. — Слишком важная ты птица, не по нашим зубам, пусть волостные тобой занимаются.

В тот же день мать увезли в Емильчино, не позволив даже проститься с Алесем. А назавтра, положив в котомку несколько вареных картофелин, подался в ту же сторону и он сам.

— Тетичку, не знаете, где тут полиция? — спросил мальчик закутанную в платок бабенку.

— Тю тебе! — испуганно отшатнулась прохожая и припустила от него бегом.

Все-таки он нашел это страшное учреждение, разместившееся в каменном здании бывшего государственного банка, подвалы которого с обитыми железом дверями служили теперь вовсе не для хранения денег.

— Прочь отсюдова, цуцик! — заорал на него дежуривший возле крыльца часовой. — Уходи побыстрей, — добавил, понизив голос, — если не хочешь, чтоб тебя вместе с маткой к стенке поставили.

Отирая рукавом мокрые щеки, мальчик поплелся куда глаза глядят. Когда обмякли и не пошли дальше ноги, сел на лавку возле чьих-то ворот. Долго маячила там его застывшая в одной позе маленькая фигурка. Думал Алесь о том, что не простит ему батько мамкиной погибели, да и самому на всю жизнь будут укором ее расширившиеся от ужаса, ничего не понимающие глаза. Почти окоченев, решил не возвращаться обратно в Баштанивку, в опустевшую хату, слишком жутко будет там ему одному. Пойдет он лучше туда, на восток, куда отступили красноармейцы, дойдет до самого фронта, отыщет батьку и честно повинится перед ним…

Глава восемнадцатая

ЧУЖОГО ГОРЯ НЕ БЫВАЕТ

Такого разлада давно не случалось в экипаже «Волгаря». Дулись друг на дружку, выясняя, кто же так обидел юнгу, что не стерпел мальчишка и убежал.

— Это ты его затюкала, — упрекала Дуню Гультяеву Анна Помешкина. — Ботинки почисти! Руки вымой! Ложку держи так, а не эдак! Не ковыряй в носу! Что он, барчонок какой-нибудь?!

— Зато вы с Рухловой затютькали хлопца, в пеленки готовы были его заворачивать. Своих пора иметь.

— И заимею, когда захочу. Тебя не спрошусь.

— Может, здешние его приятели что-то знают? — сказала Ганя Воловик, во всех конфликтах неизменно державшая нейтралитет.

Разыскали лопоухого веснушчатого Кешку, мальчугана лет четырнадцати, сына бербазовской поварихи.

— Мы с Леськой давно раздружились, — опустив плутоватые глаза и ковыряя землю большим пальцем ноги, заявил тот.

— Поссорились, значит? А кто же ему сухари с камбуза таскал? — застала его вопросом врасплох сметливая Рухлова.

— Так он сам просил… — растерянно промямлил Кешка.

— Давай выкладывай все начистоту, а то отведем тебя к матери. У нее, мы знаем, рука тяжелая, она с тобой и за сухари краденые, и за беглого дружка рассчитается! — пригрозила Дуня.

— К партизанам своим обратно он ушел. Меня с собой звал, только мне мамку стало жалко.

— На чем же он через залив переплывать собрался?

— Не, по земле подался. Хочет до Ростова доехать, а там пешком до фронта дойти. Он воевать хочет, а не в школе учиться. У него в партизанском отряде автомат был.

— Давно он в бега