Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

укатил подальше, Алесь поднял с земли подарок. Большими яркими буквами на плитке шоколада было написано: «Домино», а ниже, помельче «Кондитерская фабрика «Красный Октябрь». Ленинград».

«Злодии клятии! Ворюги!» — крикнул мысленно вслед вражеским мотоциклистам. Хотел было зашвырнуть подачку в кусты бузины за плетнем, но опустил занесенную руку. Все-таки плитка была своя, советская, да и ел он шоколад на своем веку всего лишь несколько раз. Развернул хрустящую бумажку, разломил мягкую, подтаявшую черную дощечку напополам. Вторую половинку мамо. И если она не подглядела в окно, ни за что не скажет, где взял…

Следом за мотоциклистами через Баштанивку без остановки прошли танки с белыми крестами на запыленной броне и с открытыми люками, из которых торчали полуголые и тоже перепачканные танкисты.

Грохот и треск укатился через восточную окраину к Емильчинскому шляху, стало тихо. Где-то гавкнула осмелевшая дворняга, ей ответила другая. Заскрипели дверные петли, заторопились друг к другу соседи и родичи.

К Микитенкам прибежала тетка Горпина, молодая солдатка, мужа ее, Хому, призвали в армию еще до войны, год назад.

— Что же это делается, Марийка? — возмущалась она. — И войны никакой не было, наши спины показали. Никто ни в кого не стрелял. Неужто и мой Хома с твоим Василем так же от ворога тикают?

Алесь не меньше соседки удивлялся случившемуся. В самом деле, никаких боев вблизи их села не было, фашисты прикатили буднично, без выстрела. Но ни за что бы не поверил он, что отец испугался, бросил винтовку и побежал с фронта. Да и те, вчерашние красноармейцы, не тикали, они тоже уходили с оружием в руках, наверно, по приказу своих командиров.

Отец его работал в колхозе трактористом, как только началась война, простился с женой и сыном, собрал котомку и уехал на призывной пункт Емильчинского районного военкомата. Больше Алесь его не видел.

Тетка Горпина ушла поздно. Мать уложила Алеся спать, прикорнула возле него сама. А среди ночи их разбудил новый истошный рев моторов. Несколько больших, крытых брезентом машин с длинными радиаторами промчались через Баштанивку, только в обратном давешнему направлении — на запад. Позади одной из них прыгала на ухабах небольшая пушка.

Вскоре где-то неподалеку, похоже, в Уборотьской роще, загремели выстрелы, донеслись взрывы гранат, несколько раз рявкнуло, видно, то самое немецкое орудие.

Бой длился недолго. Постепенно заглохла стрельба, а часа через два мордатые машины с длинноствольной пушчонкой на прицепе снова проследовали на восток.

Назавтра пошли разговоры, что немцы окружили в роще какое-то прорывавшееся к своим наше подразделение и перебили всех до единого. По велению души несколько пожилых мужиков, взяв лопаты, запрягли лошадь и поехали к месту побоища. На берегу речки вырыли большую яму, положили в нее всех погибших красноармейцев. Рассказывали после про развороченные затылки от выстрелов в упор — фашисты добили раненых. Найденные документы старики увязали в общий узелок, решив припрятать до поры до времени. Баб утешили тем, что никого из убитых не опознали.

Денька через два Алесь с дружком своим Миколкой тоже смотались в рощу. Постояли молча возле свежего, не успевшего еще усохнуть холма, на котором лежали в ряд несколько пилоток со звездочками и командирская фуражка с расколотым козырьком.

Потом долго бродили между меченных пулями и осколками берез. Возле их комлей валялись стреляные гильзы, обрывки одежды. Нашли пробитую фляжку, расшнурованный солдатский ботинок, еще две пилотки — их положили на могилу. А в густом терновом кусте вдруг увидели торчащий наружу приклад.

— Дивись, Микола, це ж автомат! Наш, радяньский!

Автомат был новенький, приклад поблескивал свежим лаком. Ребята отсоединили круглый диск, в нем еще оставалось несколько желтых патронов. Помешкав в роще до сумерек, завернули свой трофей в рубашонки и огородами приволокли домой. Спрятали под стрехой соломенной крыши микитенковской коморы.

Почти неделю продержалось в Баштанивке безвластие, пока не прикатила из Емильчина какая-то странная вооруженная команда. Возглавлял ее высокий и узкоплечий немецкий офицер, возле него крутился толстый мужичонка в зеленом френче без погон. А в строю, рядом с солдатами, стояли несколько молодых парней в сатиновых разноцветных рубахах и с русскими винтовками на ремнях через плечо. Их послали по дворам собирать сельчан на сходку.

Офицер забрался в кузов открытой машины, чуть сбоку примостился толстяк, оказавшийся переводчиком.

— С вами будет говорить волостной комендант господин обер-лейтенант Вейцлер! — тенором пропел он, приподнимаясь на носках.

Голос немца оказался, наоборот, густым и хриплым, словно от простуды. Толстяк едва успевал переводить его отрывистые фразы. Комендант потребовал беспрекословного повиновения новым властям в лице его самого, а также волостного бургомистра и начальника полиции. Всякий, кто станет саботировать их приказы, будет расстрелян. Он еще несколько раз повторил с нажимом змеиное слово «эршиссен», и смысл его без переводчика понял почти каждый в нестройной толпе крестьян. Еще сказал обер-лейтенант, что село должно внести контрибуцию на нужды победоносной германской армии в виде зерна, мяса, масла и яиц. Размер поставок с каждой семьи определит сельский староста. И указал перстом на вышедшего из-за спин солдат и полицаев бородатого мужика.

По толпе прошелестел говорок, все узнали бывшего колхозного конюха Тимофея Воронца. Прошлым летом осудили его на три года тюрьмы за падеж племенного жеребца. Повздыхали тогда многие, жалеющие его самого, а больше жинку, оставшуюся с двумя малыми ребятами на руках. Видать, в заключении отрастил бородищу раньше гладко бритый, молодой еще Тимоха.

Сход распустили. Поймав на улице и отрубив тесаками головы нескольким курам, немецко-полицейское войско уехало.

Вскоре новоявленный староста наведался в хату к Микитенкам.

— Так вот что, Мария Остаповна, — сказал он по-русски. — Велено с тех, у кого мужья и сыны в Красной Армии, брать повышенной оброк. Готовь-ка пудиков пять пшенички да телушку отдай.

— Как мне с хлопчиком зиму зимовати? — заплакала мать.

— Не я беру, новая власть… — опустив глаза, пробормотал Тимофей.

Собранный хлеб и небольшое стадо молодняка конвоировали в волость разухабисто галдящие полицаи. Прежде чем передать им контрибуцию, Тимоха организовал застолье с самогоном.

Пали первые снега, вместе с ними будто с неба тоже свалилось в народ волнующее и пугающее слово «партизаны». Они взорвали водокачку и мост через Убороть, бросили гранату в машину какого-то важного фашистского чина. Взбешенные оккупанты обзывали их бандитами.

Перед новым, 1942 годом староста опять прошелся по дворам. Теперь он собирал «варме клайдер» — теплые вещи. Микитенкам пришлось отдать почти новые отцовские валенки и овчинный полушубок.

А спустя месяц… Округлившимися от ужаса глазами смотрел Алесь на сколоченную из бревен буквой Г виселицу. Под ней на истоптанном снегу босиком, в одних подштанниках, с взлохмаченной, обмерзшей кровавыми сгустками