Старик - Евгений Иоников

Одно только нахождение того в оккупированном Минске осенью 1941 года дает Титкову основание для обвинения Рябышева, а вместе с ним и Старика, чуть ли не в сговоре: «…в бывшем командир полка (на самом деле – начальник штаба), затем официант фашистского комиссара Кубе…»571 был назначен Стариком на должность комбрига и представлен к награде.

Отозванные в Москву Роман Дьяков и бывший начальник его штаба (впоследствии – начальник военного отдела межрайкома) подполковник Коваленко утверждают, что Иван Рябышев в начале войны попал в плен к немцам, и находился там длительное время, «…сколько именно не знаем, но известно, что Рябышев работал в Минске при Кубе в качестве дворника или повара. Работая в этой должности, как он сам рассказывал, … имел большой авторитет, свободный доступ к Кубе»572.

Подобного рода утверждения, как представляется, выглядят откровенно предвзятыми, нарисованными исключительно в черных тонах. В жизни, как это часто бывает, все обстояло намного сложнее. Во-первых, в личном деле майора Рябышева нет ни малейшего намека на его пребывание в плену. Впрочем, во-вторых, нет там и упоминаний о его работе у Кубе, упоминается лишь о его участии в строительстве гаража Гебитскомиссариата573.

Связник ЦК КП (б) Б Гайдук, побывавшая в оккупированном Минске, в беседе с Эйдиновым перечисляет признаки существования антифашистского подполья в городе и, между прочим, упоминает о поддельных документах, которыми подпольщики обеспечивали осевших в Минске бывших военнослужащих РККА. Майор Рябышев, согласно ее утверждению, получил от подпольщиков паспорт и справку о благонадежности, что позволило ему устроиться уборщиком в Генеральный комиссариат, где он убирал кабинет Кубе и расположенный там же кабинет жандармского генерала. На вопрос Эйдинова, заслуживает ли Рябышев доверия, связная уверенно дает положительный ответ: «Заслуживает, конкретными делами в партизанском отряде»574.

Утверждая обратное, Дьяков с Коваленко вольно или невольно принижали положение майора Рябышева в тылу врага – сами они в плену не находились, были «всего лишь» окруженцами, причем подполковник Коваленко сумел сохранить партийный билет и орден, что в значительной степени повышало его статус среди партизан.

Одному из ближайших помощников Старика, комиссару дивизии батальонному комиссару Борису Бывалому помимо обвинений в проживании под видом красноармейца в деревне, как раз и ставилась в вину утрата партийного документа575. В последнем случае мы имеем дело с довольно массовым явлением: оказавшиеся в окружении или в плену коммунисты вынуждены были уничтожать или прятать свои партийные билеты и далеко не всем впоследствии удавалось их разыскать. Борис Бывалый в хранящейся в его личном деле объяснительной записке указывает, что удостоверение личности, партийный билет и другие документы он зарыл на хуторе под Волковысском, где несколько дней отлеживался после ранения в июне 1941 года576.

Естественно, в те времена подобного рода эксцессы вызывали к окруженцам недоверие со стороны коммунистов, не имевших проблем с документами (а это, как правило, лица, прибывшие из-за линии фронта – как тот же Титков). К созданным Стариком штабам отрядов и бригад, сплошь укомплектованным командирами, пришедшими из окружения или плена, они относились с подозрением, считали, что Старик привечает людей с темным прошлым, чуть ли не «…контрреволюционеров, которые предали партию и игнорируют свой партийный долг». В этой связи Пыжиков апеллирует к самому Сталину, утверждая, что подобного рода измышления в отношении его подчиненных не только являются клеветническими, но и продолжают осужденную партией политику577.

Впрочем, на деле эту проблему Старик (вероятнее всего совместно со своим комиссаром Борисом Бывалым) решает в принятом у него стиле. Вопреки требованиям партийных догматиков он практикует в своих бригадах упрощенное рассмотрение персональных дел коммунистов, партийные организации отрядов без особой волокиты восстанавливают их в партии. Заведующий военным отделом партийного центра Николай Коваленко в характеристике, подготовленной для БШПД на Бориса Бывалого, в качестве одного из важнейших его недостатков в бытность комиссаром дивизии и бригады называет механический прием в партию и восстановление в ней лиц, бежавших из плена578.

Это же относится и к комсомольцам. Ефим Гуля сетует, что комсомольские организации в отрядах бригады «Старик» создавались с нарушениями элементарных принципов организационного построения комсомола: утратившие комсомольский билет бойцы восстанавливались в комсомоле на основании их собственного заявления – без предварительной проверки и изучения человека. На требование Гули рассматривать каждое заявление индивидуально, с выяснением в какой организации комсомолец состоял на учете, где и при каких обстоятельства утратил билет, Бывалый потребовал письменного распоряжения ЦК ВЛКСМ на этот счет, заявив, что требование межрайкома комсомола (Гули) не является требованием ЦК579.

Пятое. Антипартийные взгляды Василия Пыжикова.

Вполне здравая позиция Старика в решении организационных вопросов по партийной линии усугубила и без того непростые его отношения с партийными организациями. В конечном итоге это вылилось, пожалуй, в главное обвинение из целого ряда инкриминируемых Василию Семеновичу Пыжикову на этом этапе: в проведении и отстаивании антипартийной линии. В объемной докладной записке «О фактах деятельности бывшего командира партизанской бригады «Старик», поданной 11 сентября 1943 года Секретарю ЦК КП (б) Б Пономаренко, Трофим Радюк упоминает о конфликте Старика с Ефимом Гулей. Помимо целого ряда обвинений, Гуля упрекает его в том, что «… Пыжиков пытался сделать партизанское движение беспартийным», стремился «…организовать Советскую власть без коммунистов»580.

Это было не так. Взаимоотношения Старика с партийными руководителями едва ли свидетельствовали об антипартийной направленности политических взглядов Василия Семеновича Пыжикова – в некотором отношении он был скорее даже ортодоксальным коммунистом. В ходе описанного выше спора с комсомольским вожаком Борисовской зоны «…Пыжиков со всей яростью набросился на комсомольца Гулю, готов был избить его, заявив: я – коммунист, я – с Лениным революцию творил, а эти лозунги – это лозунги Милюкова…»581.

Не стоит искать особых противоречий между мировоззрением Старика и его вполне независимыми суждениями и поведением при решении большинства конфликтов, возникших у него с партийным руководством Борисовской зоны, а потом и с высшим партийным руководством Белоруссии в лице Пономаренко и Калинина. Василий Семенович Пыжиков, вероятно, вполне осознано придерживался простейших марксистских доктрин, но здравый рассудок и крепкий крестьянский ум не позволяли ему следовать некоторым устоявшимся в обществе идеологическим принципам и стереотипам, в частности – «затирать» или даже преследовать побывавших в окружении или в плену командиров. Умный и малообразованный, Старик дает должности в дивизии и бригаде грамотным командирам. Учившиеся в Академии имени Фрунзе Яков Чумаков и Николай Курочкин (оба из плена) поочередно занимали должность начальника штаба в бригаде «Старик» (Чумаков – с перерывом на время существования дивизии), Борис Бывалый, похоже, и вовсе был главным идеологом проводимых на Палике преобразований. Большинство назначенных Стариком на должности командиров и политруков не затерялось в Борисовской зоне и после опалы Василия Пыжикова и расформирования бригады «Старика» – включая возглавивших отряд «Смерть фашизму» Василия Тарунова и Ивана Дедюлю, скомпрометировавших себя участием в «заговоре» против межрайкома Василия Бочарова и Ефима Лихтера и «отличившихся» не в лучшую сторону Василия Петриченко и Николая Курочкина.

Резюме.

Как это видно из сказанного, большинство инкриминируемых Старику прегрешений преступлениями не являлись даже в те времена. Тяготение к безопасным базам на Палике и «отсиживание» на них, особенности взаимоотношений с населением окрестных деревень, даже попытки выйти из-под опеки партийных властей были присущи если не всем, то большинству партизанских командиров – по сути это был их образ жизни в тылу противника. Василий Пыжиков открыто отстаивал свою позицию и поплатился за это.

Глава 17. Жан

И без того непростые отношения Василия Пыжикова с партизанским и партийным руководством еще больше обострились в конце 1942 г. в связи с начинавшимися гонениями на минских подпольщиков. После второго, осеннего разгрома городского подполья в Минске, избежавшие арестов его участники пытались вырваться из города и укрыться у партизан. Однако, отношение к прибывавшим в отряды членам минского сопротивления диктовалось уже из Москвы: во многих случаях особые отделы видели в них провокаторов, участников ложного, «подставного» горкома, якобы созданного немецкими спецслужбами для выявления действующих в Минске подпольных групп.

2 ноября 1942 года Пантелеймон Пономаренко разослал поддерживающим с Москвой связь бригадам радиограмму, в которой