Старик - Евгений Иоников

знал, кто где действует, как называется, кто командует… это секретом не было. У немцев не было возможности взять нас, а знать о том, что мы существуем, об этом они знали600», – утверждает Борис Бывалый.

Возможно, у руководства Борисовской зоны существовали и другие, более весомые претензии к Ивану Кабушкину – достаточные для его отправки за линию фронта. В открытых архивных источниках, однако, по большей части хранятся лишь смутные намеки на существование таких оснований. Так, например, в начале ноября 1942 г. секретарь Смолевичского РК КП (б) Б Довгаленок говорил уполномоченному особого отдела бригады «Старик» Якову Кондыбе о том, что на Ивана Кабушкина имеются компрометирующие материалы. Когда об этом стало известно комдиву Владимирову, тот забрал его к себе в расположение дивизии, где Жан и прожил до середины месяца. Затем Старик направил его в отряд «Смерть фашизму» для использования в Минске. При этом Старик утверждал, что Жан уже проверен им собственноручно и с ним можно смело работать601.

Последний раз на Палике его видели в декабре 1942 года, причем во время этого посещения Борисовской зоны Уполномоченный ЦК Трофим Радюк встречался с Жаном и, вероятно, опрашивал его.

Эта встреча происходила наедине, Жан рассказал о работе Минского подпольного комитета, затем Радюк предложил ему письменно ответить на ряд вопросов. Жан обещал дать ответы на следующий день, но тотчас же после этого разговора ушел в бригаду «Старика», пробыл там некоторое время и, как утверждали Коваленко и Дьяков, скрылся602. Упомянутая выше объяснительная записка Ивана Кабушкина Минскому обкому, между тем, датирована 13-м декабря 1942 года, местом ее составления Жан указал бригаду «Старик»603. Этот факт с большой долей вероятности позволяет нам предполагать, что указанная записка и представляет собой не что иное, как ответы Кабушкина на вопросы, заданные ему Трофимом Радюком: других контактов с обкомом или ЦК КП (б) Б Жан не имел, следовательно, не имел и другой возможности составить и передать в партийные органы свою объяснительную записку – кроме как через Радюка.

После этой беседы, вероятно, Старик и отправил Жана в отряд «Смерть фашизму» – от греха подальше: этот входивший в состав бригады отряд базировался в Смолевичском районе, за 75 километров от Палика. Отсюда в том же декабре 1942 г. уполномоченный особого отдела бригады Яков Кондыба дважды отправлял Жана в Минск для выяснения масштабов провала подпольного комитета. Первый раз Жан вернулся через 6 дней, не выполнив задания, правда, принес из города дефицитные медикаменты. В конце месяца его снова отправили в город с той же задачей604. Это было роковое решение.

В начале февраля 1943 года связная отряда «Смерть фашизму» бригады «Старик» по Минску Ирма Лейзер на пути в город была задержана полицией. При обыске у нее обнаружили листовки и записку уполномоченного особого отдела отряда «Смерть фашизму» Чуянова к Жану, в которой тот просил достать патроны к немецкому пистолету «парабеллум». Полицейские отправили Лейзер в Минское СД, там ее пытали, и она назвала дату и место встречи с Жаном605 (4 февраля 1943 года606 у нее на квартире). В устроенной засаде Жан был арестован.

Взяв в залог мать и сестру, врача Эльзу Лейзер (они были фольксдойче), Ирму вынудили пойти на сотрудничество и вернуться в отряд для получения новых записок к связным в Минске. Однако в отряде Ирма сразу призналась Тарунову в том, что была завербована врагом. В Минск ее больше не отправляли, она осталась в отряде «Смерть фашизму», как утверждает Бывалый – под наблюдением607.

Другая связная этого отряда Трифонова Г. М. в целом подтверждает этот рассказ, уточняя, что после произошедшего она с Ирмой Лейзер все же дважды ходила с заданиями в Минск, оба раза от армейской разведгруппы капитана Николаева608.

Уже после войны Борис Бывалый уточнил дальнейшую судьбу девушки. Ее мать и сестра погибли в Минске – их, вероятно, как заложниц расстреляли немцы. Некоторое время спустя в штабе бригады «Старика» все же было принято решение переправить Ирму Лейзер в советский тыл на самолете. Бывалый сам провожал ее с аэродрома609. Арестованный в мае 1943 года Василий Пыжиков потом встречал ее в тюрьме, более того, ей с ним устраивали очную ставку, она была еще жива, но была в жутком состоянии610.

Получилось так, что, оградив Ивана Кабушкина от отправки за линию фронта и, вероятнее всего, от ареста, Старик не смог спасти его от смерти. Иван Кабушкин погиб в Минской тюрьме весной 1943 года, однако возникшие в его отношении подозрения после этого лишь усилились, так как долгое время никто не мог подтвердить факт его гибели. Дьяков с Коваленко утверждают, что проверкой через их агентуру было установлено, что Жан ни в одной Минской тюрьме никогда не содержался. «Вероятно, он находится где-то на нелегальном положении и данные о том, что Жан арестован, были… легендой самих гестаповцев», – предполагают они611.

Даже Борис Бывалый на собеседовании у капитана Коссого утверждал, что с момента ареста Кабушкина у них возникли подозрения в его отношении – на том основании, что, хотя немцы его и пытали, но не расстреляли: через агентуру в бригаде знали, что он еще более месяца находился в Минской тюрьме, даже намечал побег. В скором времени Жан бесследно исчез из тюрьмы, среди повешенных и расстрелянных его также не было, что также вызывало немало вопросов612.

Эти подозрения укрепились после того, как совершенно случайно на почте в Хворостово613 было обнаружено адресованное Жану письмо от некой Наталии Лысенко. Это было, на первый взгляд, сентиментальное послание наивной девушки, в котором она признавалась в нежных чувствах к малознакомому человеку – Жану. Письмо датировано 13 марта 1943 года и адресовано Жану Кабушкину на адрес полевой почты №629, которая обслуживала станцию снабжения 4-й Ударной армии614 (и, вероятно, партизанские формирования в тылу врага). Из его контекста проистекает, что Наталия Лысенко виделась с Жаном в городе Торопце – эта встреча состоялась, якобы, незадолго до его отправления с заданием обратно во вражеский тыл615.

Борис Бывалый указывает, что письмо было «… изъято из почты нашим уполномоченным ОО т. Кондыба и сдано начальнику разведотдела БШПД». А далее он утверждает, что в течение второй половины 1941, всего 1942 и начала 1943 гг. Жан не мог быть в советском тылу – об этом в бригаде «Старика» знали твердо. Получалось, что его возможное пребывание в Торопце могло состояться только после ареста в Минске, то есть, по заданию немецких спецслужб616.

Эта Беседа Якова Чумакова и Бориса Бывалого в БШПД с капитаном Коссым состоялась 1 июня 1943 года. Много лет спустя, 11 декабря 1959 года в ходе работы комиссии ЦК КПБ по вопросам деятельности Минского партийного подполья, в ЦК КПБ состоялась еще одна беседа с Борисом Бывалым, специально приехавшим для этой цели из Киева, где он проживал после войны. Беседа носила весьма обстоятельный характер.

Председательствовавший на этом собеседовании заведующий партархивом Института истории партии при ЦК КПБ Сергей Почанин в числе прочих задал Бывалому и такой вопрос: «Не припомните ли, не ходил ли Жан за линию фронта?» Понятно, что это было не праздное любопытство. От выяснения того факта, бывал ли Иван Кабушкин в 1942 году в советском тылу, а тем более в Торопце, где его могла видеть Наталия Лысенко, зависело дальнейшее к нему отношение исследователей, общественности и руководства страны: положительный ответ на этот вопрос в значительной степени снимал с Жана имевшиеся в его отношении подозрения.

На этот раз Борис Бывалый дал однозначный утвердительный ответ: «Ходил. Это я… твердо знаю… попал в Торопец, там [находилась] прифронтовая группа штаба партизанского движения. Это было место, куда ходили все связные из отрядов, все бригады посылали туда людей… Не было буквально ни одного отряда и бригады, которые бы не посылали и не пытались установить связь617».

В предоставленных в том же 1959 году в партархив Почанину воспоминаниях Бывалый