Часовой памяти - Коллектив авторов

до колен домашних штанах, затем оголенное пузо, съехавшее на левый бок, и сквозь разорванную шерстяную кофту – большую рану под закинутой вверх правой рукой. Пока сопровождающие бойцы заносили это бездыханное тело в больницу, голова пострадавшего безвольно качалась, и я обратил внимание, что лицо его уже мертвенно-бледное, с характерным цианозом носогубного треугольника. «Наверное, гражданский», – подумалось на ходу, и я скомандовал:

– Давайте в операционную! Только не перекладывайте на стол, опустите носилки на пол, рядом с аппаратом ИВЛ!

Я надел перчатки, хотя и так всё было понятно: смерть наступила от ранения, не совместимого с жизнью, и, скорее всего, была мгновенной.

Так и есть, нет пульса на сонной артерии, экскурсий грудной клетки, то есть дыхательных движений, тоже нет, а зрачки уже широкие и на свет не реагируют, хотя сам пострадавший ещё тёплый. Кровь из раны не вытекает – запеклась от раскалённого осколка.

– Здесь – всё! Нам тут делать нечего. Выносите обратно!

И голое пузо, свесившись с носилок набок, заколыхалось обратно в «буханку» медслужбы. Я зачем-то пошёл вслед за ним. Как-то быстро всё произошло, и все вокруг молчали. Водитель «медслужбы», воин-исполин средних лет в полном «экипе», с автоматом в руках, кажется, тоже пребывал в шоке, и на мой вопрос: «Вы где его (гражданского) подобрали?», ответил неожиданно:

– Это наш доктор! Стоял рядом с машиной, с той стороны, когда по нам «фпвишка» отработала.

Так, наверное, и произошло, потому что зияющая рана у погибшего была в области правой половины грудной клетки, и место для медика в «скорой» тоже находится справа. И вот стоит передо мной суровый воин, в руках автомат сжимает, сам в каске, почти все части тела бронёй прикрыты, весь в пыли. И лицо у него такое, как будто из камня высечено, – прямо оживший памятник солдату Великой Отечественной, а в это время его боевые товарищи грузят обратно в «буханку» бездыханное грузное тело пожилого человека с небритым лицом, оголённым пузом и отёчными до колен ногами. Одежда на трупе домашняя и не по сезону тёплая. Ничего удивительного, генералы в штабах, а на ЛБС для маскировки так даже лучше. Теплые носки и кофту, наверное, бабка ему связала, когда он на контракт засобирался: «Штобы не зазяб, милай». В сентябре в курском приграничье ночи уже холодные, а он у неё, видимо, сердечником был, вон – отёки до колен видны. А может, просто сердцем за наших так изболелся, что, несмотря на возраст и болячки, двинул на контракт. Его боевые товарищи, наверное, могут сказать:

– Жалко деда! И зачем он на эту войну припёрся? Бегать не мог, сразу задыхался и таблетки горстями жрал. Если бы на передке уе… то хрен бы такую тушу вынесли! Бабке его как теперь это сказать?

Не знаю, в другой жизни, должно быть, ему зачтётся.

Чтобы не заканчивать этот рассказ на грустной ноте, можно рассказать, как мы оперировали союзников, похожих на наших подростков, как общались с ними без переводчиков, а английский они «don’t understand». Потом северокорейский командир благодарил нас за спасённые жизни его солдат, а мы, в свою очередь, просили его сохранить жизнь братьям нашим меньшим.

Командировка закончилась. Я вернулся в Москву с чувством выполненного долга и победой над своими финансами. Ведь в этот раз я, по примеру многих, решил «поволонтёрить». Всё хорошо, но этот пожилой гражданский доктор, посмертно ставший военным, никак из головы не идёт.

Сын родился!

В конце апреля 2024-го я отправился в свою очередную врачебную командировку в Белгородскую область. Весна в этом году там была холодной. Без снега, конечно, как в Москве на параде Победы, и без сугробов, как в Тверской области, но тоже, как говорится, «не месяц май».

Работали мы на «скорых», но не по экстренным вызовам, как местные бригады, а транспортировали раненых военных из пункта А в пункт Б (из госпиталя в госпиталь и на эвакуацию). Признаюсь честно, что по сравнению с моим графиком работы в Москве, в Белгороде, несмотря на войну, в этот раз было не так напряжно, и у меня оставались силы на активный отдых. Тем более что природа в Белгородской области такая же, как и в моём Красном Лимане Донецкой области, до которого оттуда рукой подать. Для анестезиолога-реаниматолога такая работа – отвезти-привезти уже прооперированного раненого, даже если он ещё находится на ИВЛ, напомнила мне вопрос, который на заре врачебной практики задал мне не то что «стар…», а «Superstar» коллега:

– Главный принцип терапии знаешь? – и сам же на него ответил: – Главный принцип терапии – это «участковость». А главный принцип «скорой»?

Пока я соображал, он уже сам себе отвечал:

– Главный принцип «скорой» – это «ямщиковость»! Если с больным что-то неясно, вези быстрее в больницу, там разберутся!

Сейчас в наших, приближённых к боевым условиях то, что происходит с раненым, было понятно из «Формы 100» за подписью старшего лейтенанта м/с и выписных эпикризов за подписью товарища майора из той же службы. Поэтому при транспортировке раненого из пункта А в пункт Б главным являлся мониторинг АД, ЧСС (артериального давления и частоты сердечных сокращений), сатурации и ракетной опасности.

Война войной, обед мог быть не по расписанию, но «общеукрепляющую, утром ободряющую, если жив пока ещё, гимнастику» на свежем воздухе и бег от инфаркта никто не отменял! Тем более что, когда рядом с нашим ПВД (пунктом временной дислокации) в 101-й раз выла сирена, в лесу пели птички, и я на ходу отправлял своим родным видосы под известную песню Высоцкого: «Я бегу, бегу, бегу, бегу, та-апчу по гаревой дорожке…» Но наш «санаторий» был не так далеко от того, ради чего мы сюда приехали, и бегать по лесным дорожкам иногда приходилось с ускорением, особенно когда в чат приходило СМС с красными восклицательными знаками – вызов реанимационной бригаде.

В воскресенье 12 мая, сбавляя темп на утренней пробежке, я краем уха услыхал от отдыхающих там местных:

– По Щорса попали в 9-этажку, весь подъезд сложился. Пишут, что много раненых и погибших.

Я развернулся на 180 градусов и прибавил темп, ожидая эсэмэску с красными восклицательными знаками. Забегая в расположение ПВД, я увидел командира нашего медотряда. Стоя на своём наблюдательном пункте, то есть на крыльце домика, в котором мы с ним проживали, он с кем-то громко разговаривал по телефону, зажав в кулаке эспандер. Приближаясь к нему, я успел услышать:

– Принято! Теперь одна бригада реанимации на такой случай будет у меня в резерве! Всё, отбой!

И, не разжимая в кулаке эспандер, дружелюбно меня поприветствовал:

– Что, набегались, доктор? Значит – в душ, потом на завтрак, и пока отдыхайте. Вы с сегодняшнего дня в резерве!

– Спасиб, тарищ командир! –