Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

был все это время? Что я скажу? Что скажу ему, о чем совру, как я ему буду говорить, что я ничего, ничего не делал… ничего такого, что может быть важнее, например, чем нести его на руках… Целовать его в носик. Нет. Не совсем, но… Еще я боюсь, что ты… уйдешь.

Ника опустила голову, чтоб он не видел ее. Слова Никиты падали медленно и разбивались о ее выжидательное молчание.

– Я виноват… А знаешь в чем? – продолжал Никита. – Вот в чем. Я все бросил, все разрушил тогда… Стремился к чему? Я стремился стать человеком – и вот, блядь, я стал человеком. И не стал им!

Никита сделал сигаретой полукруг перед собой.

– Я, блядь, не стал человеком! Я ничего не изменил! А все, все, все проебал! Проебал тебя, ребенка и смысл жизни. Меня… меня! Меня просто раздавили, как сраного кузнечика на асфальте. Я им всё… Они мне – хуй. Ничего. А я двадцать лет им отдал. Такие дела. Педикамбо ин асинум! Переведу потом… – махнул рукой Никита.

Ника хотела сказать, что все это знала уже тогда. Много лет назад. Знала, что если он не беспринципный карьерист – кончится этим, и так кончилось. Хорошо еще, жив.

– Ну, хочешь, я на колени встану? – и Никита бы встал, если б Ника не замотала головой. Нельзя так! Уже встал! Зачтено!

Никита поднялся и, подняв Нику со стула, развернул ее из простыни.

– Летом. Летом я приеду домой – и на хер пошлю их всех лесом. Сраным лесом с медведями!

И Никита, отодвинув Нику, взял куртку, рюкзак и вышел.

Ника смотрела в окно, как он уезжает, разбудив солдатика.

Она задрожала, и слезы градом побежали по ее щекам.

– Развалины Берлина, – сказала Ника, обратно заворачиваясь в простыню. – Почему я всегда права? И что ты сделал с нашим сердцем, с нашей жизнью, почему ты так сделал?

Так значит, это страшно. Вот тут они сплелись опять, как две змеи, – не раздернуть, стали одним на какой-то час. И снова в свои жизни.

Никита ехал назад, притормозили у круглосуточного ларька, купил коньяка.

Это было невозможно все сказать на трезвую голову. А теперь Никите нужно успокоиться. А как? Слезы его задавили. Солдатик остановился, вышел. Никита выпил бутылку один и заплакал. Сначала он плакал как-то странно, неслышно, но обильно, а потом через плач стал прорываться звук. И это испугало Никиту.

Его напугало то, что он не контролировал себя, свою душу, которую Ника намотала на свой нежный, но крепкий пальчик и вытянула, будто это не душа, а пустотелый ствол одуванчика. Сколько она их поуничтожала… А как? А как ему сказать и этой руке остановиться? Ведь он весь теперь отдался ей. До самого последнего парашютика.

Сказано главное… Но не всё, пока он не всё сказал ей. Но обязательно скажет. Летом. Он возьмет выходные, нет, у него будет отпуск. И он поедет к ней. И Никита, закрывшись рукавом, вытер слезы. Хотя солдатик уже все и так понял.

* * *

Ника ехала обратно. С лобового дворники слизывали снежную мокроту. Дорога уводила вперед. Мелькали стопари машин.

Нет, это был не тот Никита, который бравировал и понтовался перед ней в Надеждино. Который почувствовал свою силу, молодость, на него нашло озарение, и весь он светился изнутри. Сегодня он был другим, совсем другим, как человек, делающий свою работу под плетью или под страхом быть униженным.

Ника не останавливалась до Москвы. Ехала по темноте, потом в утреннем стальном свете, потом по короткому утру, в которое вкрапывалось, закрадывалось солнце, холодное и невеселое, фонарное, театральное солнце. Не то, что было бы нужно в этот смутный день.

Ника приехала домой на нервах, побежала в подъезд, оставляя на мраморном полу грязные следы тяжелых ботинок, в лощеном московском лифте, со звуком и светом, бесшумно поднялась, клокоча изнутри вулканом непережитой страсти. Кинула рюкзак с нашивкой, который хотела отвезти Олегу, с носочками, с термобельем, с дорогой аптечкой и многими ништяками, любовно избираемыми в дорогих туристических магазинах. Всё потом. Ника набрала ванну, залезла в нее и стала тереться мочалкой с каким-то остервенением, чтоб стереть с себя этого Никиту, именно этого, смешанного, побитого, не ее. Этот Никита нес холод, и пусть вчера вечером он был жарок, он все врал. Он не был жарок, он игрался с ней. Это были учения. Он мог тратить свой этот боекомплект безрассудно, не беречь его.

А теперь пусть бережет!

Ника вышла из ванной, дошла до постели и, упав на нее, уснула.

Во сне она все еще падала на постель, как памятник какой-нибудь, и думала: а голова отлетит? Голова-то… отлетит?

Проснувшись в пять утра, Ника не вспомнила сна.

Как и Никита, который в расположении спал очень хорошо, в глубоком, надежном помещении, на широкой умягченной офицерской лежанке.

Проснувшись и выспавшись, в электрическом свете ночника он приподнял голову – и рядом заботливой рукой поставлена была стопка водки и конфетка «Мишка на Севере».

Никита вспомнил эту конфету в доме Зайца. Как развернул и подал ее Любочке в тот день, когда горело кладбище, когда он увидел Нику спустя тысячу лет после их жизни друг без друга. И снова слезы полились в водку. Но, чтобы не раскисать, Никита окунул конфету в стопку и встал, скрипнув досками.

Все, хватит, соберись, тряпка. Сверху броня… А под броней – херня.

* * *

Зимнее Надеждино тогда встретило Нику адовым холодом в хате.

Она несколько дней протапливала газовым обогревателем обе комнаты, стараясь не умереть от тоски короткого дня.

Поехала в райцентр и задержалась у кумы, возилась с новорожденным Артёмкиным сыном, шаталась по базару, вспоминая, как тут весело и пестро было в девяностые, на рядах были выложены вещи, а хохлы из Ворожбы и Сум торговали всякой фигней.

Потом Ника накупила в «Московской распродаже» теплых вещей и поехала к Рубакину, который крепко приуныл после Нового года.

Ника послушала его пространные исторические справки, посмотрела на заметенный снегом двор, где была протоптана козами одна-единственная тропа из сарая за калитку, на новорожденную кучку белых котят – недавно кошка Рубакина принесла их от персидского москвича.

Эти жизненные разговоры отвлекли и знатно утомили Нику.

Появился в сети Олег.

– Чо ты звонила, мам?

Ника явно услышала присутствие кого-то третьего.

– Ты добрался? Расположился?

– Да, тут нас двое… я, фельдшер, и медсестра.

– Пациенты есть?

– Да ну на фиг. Погранцы, мам.

– Ну, поскучай немного… Скоро уже в Москву!

– Я не собираюсь бросать