Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

– Мухоморы… хиба?

– Та от них ничого не будэ, я их ел. И такими ел, и пил… – сказал Морган, продолжая покрываться корнями.

К этому видению прибавился еще звон, будто кто-то очень хреново играл на детсадовском металлофоне, совсем тихо, не умеючи, нестройно.

Крива захотел встать, но его качнуло.

– Маты моя… Мож, он нас потравил? – залепетал Чипа, глядя на свои руки, от которых вверх начали расти грязные чешуи прямо на одежду.

Крива в голубом свете увидал над Морганом лицо Рубакина. Тот улыбался. Крива выхватил пистолет и пальнул.

– Полтава! Курвы! Ляхов казак Мамай вешал с жидами вместе на одном дубу! – явственно услышал Крива.

Палил он по черно-белым портретам Ковпака, Мазепы и Махно. И по портретам бабуль Рубакина, и по его детским изображениям, на которых тоже выросли ковпаковские фирменные усики.

Морган, выпучив глаза, потянулся к Криве – перехватить его руку с блуждающим пистолетом, а тот едва успел схватить со стола вилку и несколько раз ударить синего Моргана в шею. Крива бил вилкой в Моргана и щелкал курком разряженного о стены пистолета.

Чипу взял дикий страх, особенно когда на него брызнуло из шеи Моргана будто горячим чаем.

Он, пытаясь избавиться от одежды в холодеющих пятнах, стащил с себя уже куртку и футболку – и таким побежал в сторону верб, веерно распахнутых над устьем ушедшей реки.

– Мамо… Мамо… – завывал Чипа, оглядываясь, а за ним, плавно двигаясь, в облачке тумана шел Рубакин с темным пятном на футболке с надписью «ЛДПР» и говорил:

– Охочекомонные их называли… Взял сброю, сряду, комоня и пийшол воевать за пана, за чужую шляхту воевать!

Чипа уже и штаны с себя скинул, и трусы – и все бежал, а Рубакин не отставал.

– У кого меч был дедовский, а кто шел с одною пикой… Охочекомонные сами шли, за наживой, за кошелями!

Чипа, в темноте перебегая устье Повода, хрустел камушками и песком, пока не добежал, белый и голый, до своих же растяжек.

Ударило ему огненной волной в лицо, и сложилось его тело в полете пополам, и только тогда растворился голубой свет, и облако, и Рубакин в нем.

* * *

Первый, к кому пошла Надя, был Абашкин.

Тот черноволосый молодой парень из группы Красули был ее родной брат Олесь.

Вместе они сюда приезжали на лето к бабушке.

Бабушка, мать Абашкина, родила и воспитала вместе с дедом Мишкой тринадцать детей, Лёня Абашкин был младшенький.

Его сестра Дунька уехала в Тернополь в начале восьмидесятых, когда Лёня был еще пацаненком.

В село, в абашкинский дом стекались дети и внуки всегда, тут было многолюдно и шумно, спали на сеннике, в летней кухне, дед помер за девяносто, совсем недавно, а наследником давно уже был Лёня.

Дунька Абашкина родила Надежду и Олеся и сразу овдовела, часто присылала детей на лето к Лёньке. Надежда называла его «татка».

Но как-то в начале десятых все в корне изменилось. Надежда с братцем перестала приезжать и партизанить с другими абашкинскими внуками. Потом Олесь ушел в армию. И Надежда, так сказать, пропала из поля зрения.

Остальная родова осела в других городах и государствах, где только Абашкины не пустили свои корни!

Но этот дом деда Мишки, прошедшего войну, так и продолжал наполняться детьми, внуками и правнуками. Ордена и медали его лежали в старом комоде, завернутые в бархатный вымпел, стыренный кем-то из внуков из школьного красного уголка, и пока дед был жив, на каждую годовщину Победы он надевал на грудь награды и шел к мощному солдату-исполину, на мемориал, где, увековеченные на металле, были высечены имена героев-односельчан, погибших на Великой Отечественной.

По итогу дед Мишка остался один ветеран в селе. И он же умер последним в пандемию.

Лёнька с детства был приколист и баламут: куда ни ступит, там наозорничает. Он и вырос такой. Девки с ним не особенно дружили, поэтому, уже находясь в средних годах, Лёнька сошелся со взрослой бабой с ребенком.

Жили они весело, работали, гуляли, все на полную катушку. Дом – полная чаша, машины, пасека, корова, конь и всего много. Прямо много, зажиточно и все со смешным словечком.

Даже когда зашли хохлы, Абашкины спускались в погреб немного по-театральному. Лёнька, сам по себе нескладный и квадратный, сгибался пополам и кряхтел, что спину простудил, жена его бегла закрывать курей, а их доченька успевала зарядить планшет от генератора.

В погребе они хорошо проводили время, травили анекдоты, чтоб не падать духом, вспоминали прежние годы, делали учет запасов и строили планы на медогон. В этом году, конечно, вражины помешали мед еще раз согнать, но Абашкины верили в то, что осенью и огород вспашут, и картошку продадут заезжим спекулянтам, и мед как-нибудь сбудут.

Все изменилось в тот момент, когда зашли последние лютые хохлы. Абашкин спрятал жену и дочку в погребе, последнюю все же увидели военные и обрадовались про себя, назвав ее вполне ебабельной дивчиной.

Если бы с ними не было Надежды и Олеся, которые, зайдя в дом бывшего «таты», начали все крушить и ломать, а самого Лёньку выгнали во двор под автоматами, бабам пришлось бы худо.

– Буду уходить, двир твой сожгу! – пообещала Надя.

– Та як же! Цэ ж дидов двир!

– Надо было наследством поделиться!

Надя сунула Олесю найденные медали и ордена деда и велела не спускать глаз с дядьки. Олесь после службы в «Кракене» был странным, смурным и безжалостным.

Именно он перестрелял по Надеждино всех собак и ради шутки палил гражданские машины дронами с термобарическим сбросом.

Надя тоже занималась дронами, запускала своих по позициям врага и перемножила на ноль столько жизней, что давно уже ее не смущали эти боевые вылеты. Еще она любила подлететь к раненым бойцам, осмотреть, живы ли они, приблизить реснички, не дрогнули ли они случайно, и если дрогнули – сбросить; или дождаться группу эвакуации и снова сбросить. Надя была не кровожадна, она была отуплена и оплетена идеей. В эту идею, как в сеть, она заплела и Олега, а может быть, ей так очень показалось.

То, что она обещала Олегу «заглянуть и проведать» маму, ему совсем не нравилось. Его забрали в штурмовики, а Надю послали разведать путь к АЭС через реку и далее, по лесам, примыкающим к ней. Теперь оказалось, что их разделяет десяток километров, но Олег на ЛБС и их кошмарят морпехи, а Надя пока сидит в Надеждино и ждет, когда славное воинство с