Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

через Голого просила передать Вершине, чтобы он в ней не сомневался, что бы ни случилось. И когда Голый доехал обратно в Апасово и зашел в библиотеку, Вершина первое, что спросил, – встречал ли он Нику.

– Встречал, – ответил Голый. – Но лучше бы не встречал. Она сказала, что будет идти с хохлами. Туда, куда они, туда и она.

– Ясно… – печально произнес Вершина. – Я все понял. Но попрощаться нам все же придется.

– Кстати, Анна Сергеевна живая… А в интернате стоят огромадные машины… С трубами в ряд.

– РСЗО, что ли?

– Мабуть… – ответил Голый. – Ну, которые дюже ахают.

– Тогда они…

– И одна через Повод в кущерях прихована.

– Спасибо, я понял, – отозвался Вершина. – А Ника там, в интернате?

– А Ника в хате там одной, тоже с хохлами.

– Черт возьми! Как она мне портит картину маслом…

И Вершина, приняв бледный вид, пошел к ручью, стуча пустотелыми баклажками.

19

Между Апасово и Десятым Октябрем, давно уже обросшая жалкими деревцами, тянулась цепь курганов.

Именно под ними текла ныне высохшая река, и в старые времена весь берег покрыт был строениями.

Когда-то здесь проходил путь из варяг в греки: через Сейм, в Десну, Оку, а там уже до Волги. Почти тысячу лет назад, в домонгольские времена еще, Сейм был скор течением, не то что сейчас, зашлюзованный девятью шлюзами, зарастающий и неприбранный, как пьяная баба, раскинул он свои потоки и протоки, извивался и заболачивался – без внимания властей к тому, что еще двадцать-тридцать лет – и величайшая река Черноземья погибнет бесславно.

Но здесь в принципе погибало бесславно любое доброе, кроме того доброго, что несло обогащение и пользу отдельным людям.

Вершина огреб по полной равнодушия от тех, кто отвечал за культуру в райцентре, еще когда притворялся библиотекарем.

Запустошенные дворцы, облетающая штукатурка старинных зданий, школа, в которой уже семьдесят лет не менялись полы и детям запрещали бегать по второму этажу, чтоб доски не треснули.

Школу строили в самом начале двадцатого века, срисовав проект другой школы, в Щигровском уезде. Еще одна такая же школа была в Харькове. Там она пока стояла, и здесь – только пока. Потому что наемники-жабоеды согнали в школу стариков и сами расположились со своими боезапасами, запиливая ролики о том, как они хорошо относятся к мирняку, даже воду с хлебом раздают. Брали даже интервью у насмерть перепуганных людей, у которых в глазах читался только тихий ужас и хохляцкая мова откуда-то начинала возобновляться под дулом автомата.

Что ж… А кто виноват в том, что не готовил себя к этому отдельно взятому кошмару? Кто виноват, что радио отключили, что про проезжий цыганский цирк обязательно скажут из громкоговорителя, а про военных на бэтээрах молчат, чтоб не сеять панику?! Вершина жестоко обвинял людей в том, что они сами себя довели, годами ожидая от кого-то добрых дел. Нести домой из колхоза, нести домой из интерната, из садика, из столовки. Нести домой без зазрения совести, потому что им обязаны за годы крепостного права – раз, за годы «совка» – два. А теперь не украдешь – не проживешь. Выкован такой менталитет: бери, что плохо лежит. И найдется один совестливый, так и ему объяснят, что к чему, а он не прав, если не берет, как все.

Вершина понимал, что это привычка бедняка, голодающего, нищего. Но почему тогда эта привычка привязалась ко многим? Честных мало, честные страдают… Честные над собой хозяина не ищут, поэтому не возьмут чужого.

Чтоб постичь этот стиль жизни, надо было пожить здесь. Вершина пожил – и все понял. И не нашел в себе силы осудить. Этому человеку на переходящей, как эстафетная палочка, земле нужен хозяин. А вот хозяина нет теперь. И нет давно! Лет тридцать с лишним! А кто будет теперь давать? Ведь люди всего лишились, и одновременно – у них пока что нет великой третьей мировой, им нужно возместить все. Иначе… Иначе они поднимут бунт, глядя, как жирно живет тот же самый Курск.

Впрочем, так рассуждая, Вершина не переставал быть преданным своей земле. Единственное, что его беспокоило, – его ранение, которое без медикаментов и наблюдений отзывалось тревожными сигналами.

– Наверное, я умру, – думал Вершина. – Но лишь бы умереть с пользой.

* * *

Несмотря на то, что дроновая лотерея продолжалась, в начале мая на свои бровки и раскопы заехала археологическая группа из РАН, что копала апасовское городище на брошенных и уже давно некошеных лугах, где еще двадцать лет назад велись бои за каждую сотку и загорелые сельские мужики с сыновьями упластывались здесь с мая, с самой отавы, до Петра и Павла, когда сено было уже «неедомое».

Археологи жили обособленно, в палатках, редко выезжали в район – закупиться провиантом, копались себе, загорали на раскопе, ходили толпой в Апасово за булочками, а в Надеждино купаться на чистые пляжи.

Что-то там рыли и находили.

Вершина съездил к ним на велике пару раз, однажды они и показали ему варяжский клад девятого века.

– Знаете, – сказала начальница экспедиции Наталья, – тут мы нашли много интересных вещей в этом году.

И как работнику культуры показала Вершине серебряное ожерелье с колтами, монеты императора Адриана и несколько десятков срезней и различных пуль.

Вершина нашел колпачковую пулю Минье со сбитым оголовком.

– Редкая штука… Наверное, в Первую Крымскую ружьишко казачки сюда привезли. Эйнфилд… Как они вообще стреляли из этой мутоты?! Представляете, как такой получить промеж глаз? Голова разлетится…

Вершина, делая раскоп хода из библиотеки к речке, тоже вспомнил интересное событие из своей жизни.

Один его друг так вот затрофеил в Африке винтовку «Ли-Энфилд», проще говоря, «Бур». Длиннющую… красивущую! Приладил оптику – и какое-то время работал с ней. Все щирились… а «Бур» был безотказен и простреливал хорошую броню.

Друга звали Тимофей, и «Бур» у него находился незаконно. Он привез его домой, и жена, увидав такое дело, сначала восхитилась, потом испугалась.

Что возьмешь с женщины… Что знает один – то знает один. Но когда что-то знают двое, да один из тех двоих – жена, то это знают все! Вершину отправили изъять «Бур». Причем Вершина прекрасно знал даже, в какой комнате и за каким шкафом он стоит.

Тимофей был рад… Погнал жену в погребок за самогоном. Часа три они с Вершиной пили. Раздавили пузырь, раздавили другой… И Вершина так расплющенному Тимофею, который уже в грудь себя бил от трепета чувств, и говорит:

– Ты винтовку-то из-за шкафа отдай… По-хорошему.

Сразу два