Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

так хорошо изображал цаплю, стоя посреди огромной лужи перед домом, которого уже нет. А на том берегу, закинув головы, в мае орали выпи-бугаи диким голосом, и Олег поворачивал к Нике головенку с волосами цвета речного песка и делал круглые глаза:

– Бабайка!

Зачем он предал это, что чувствовал, глядя на страшные следы войны, еще далекой для многих, невозможной в представлении его ровесников?

Предатель? Что ему эта девка? Никто не спорит, хороша. Но от нее, как от утопленницы из сказки, прет холодом смерти. И этот холод она посадила в него, как в цветочный горшок.

Еще немного, и холод, разросшийся внутри сетью корней, выживет питающую почву. И выросшее растение станет чахнуть, но будет продолжать торчать мертвыми костями из своей глиняной тюрьмы.

Ника уже успокоилась, сделала, как ее учили, остановилась переживать, чтоб ее не разорвало изнутри. Она здесь, в конце концов, не для того, чтобы оплакивать себя. Ей нельзя допустить жертв, ей нельзя пустить бравое воинство врага к атомной станции, которую они сдуру, не думая о последствиях, хотят взять в окружение, а может, просто тупо взорвать и устроить что-то более страшное, чем Чернобыль. Лечь тут на их пути хоть деревом, хоть колючей проволокой, хоть трупом – тогда только пропустит.

Не нужно думать о том, что она потеряла все на этой войне.

Что все, что она потеряла, никогда и не было ее. Как украденная часть Никиты, оказавшаяся самостоятельной частью. Испорченной, как он сам сказал.

Вечером в хату к Нике зашла Надя. С ней было еще двое бравых хлопцев, один – из тех, что был с ней при той дневной встрече. Первого Ника узнала, второй был наемник, светлый, с европейским лицом.

Надя кивнула им на дверь. Хлопцы вышли. Надя облокотилась на дверной косяк. Ника сидела на кровати с панамой в руках уже несколько часов.

– Ну шо, к Абашкиным я сходила… Дядька Лёшка ведь мой дядька родной. Чуешь? А ты не знала? Ну ладно… Почему я здесь? У меня дед отсюда. Хотела посмотреть на родные места. Я знаю, ты никуда не уйдешь. Можешь пока тут быть. Если к тебе никакая посылка не прилетит, хорошо… Но лучше спи в погребе. А днем можешь ходить. Но только по прямой. До воды и обратно. Если увижу еще где-то, убью.

– Олег жив… или нет? – спросила Ника.

– Да что с ним будет… Жив. Но только он теперь не ваш, а наш! Ладно, мне работать надо. Я тут надыбала себе хороший домик… Оттуда и поработаю. Нет, если ты хочешь, уходи, конечно…

– Возьмите меня к Олегу. Я с вами пойду.

– Я так и знала, что ты так скажешь! – весело сказала Надя. – Если не шутишь! Да он тут недалеко. Сил у нас много, мы вас всех завалим! Нам надо на АЭС. И мы там будем!

Ника вздрогнула от слов Нади.

Надя ушла, не закрыв дверь, и Ника попробовала встать. Что же… С ними так с ними.

* * *

Голый ходил где хотел и даже ездил на велосипеде. Каждый новый день он встречал как последний, и однажды ему пришло в голову, что, наверное, пора бы доехать до Надеждино и повидать Нику.

Дорога была выщерблена и заложена минами. Голый ехал по светлому, чтобы так же и вернуться домой.

У дубравы, где хохлы устроили настоящую бойню для тех, кто пытался выехать, Голый слез с велосипеда.

Среди сожженных, подбитых машин было много знакомых. Голый считал их и пытался идти, не спотыкаясь, не глядя на трупы, которые потихоньку клевали вороны.

В Апасово не было столько убитых на улицах, один только лежал, а тут, у переезда, десятка полтора расстрелянных машин. Тут хозяйка магазина Богатых с сыном и невесткой, несчастный Рома Першень, Вася, сосед с бабушками, наверное, вывозил, но и их настиг дрон. И хохляцкая техника, сгоревшая уже от наших дронов.

Коровы одичало шарахались в сторону, прядая головами.

Они приходили к ферме в свои часы дойки, и так как ферма стояла уже в развалинах и через нее шли обстрелы, все больше коров погибало.

Они лежали на дороге, вытянув шеи, и во вчерашних глазах их были вороньи выклевки. Эти бывшие глаза с белыми ресницами изумляли Голого.

И где тут, в каких подвалах сидели люди, которые, как тени, могли выйти лишь на минуты или ночами, чтобы вскипятить речной воды на костре?!

Но в то же время некоторые жители вели жизнь, не очень отличную от прежней. Кормили хозяйство, управлялись, готовили на печке и ложились спать по темноте.

В основном это были бесстрашные деды, по возрасту – дети войны или чуть моложе, которые не падали духом, а каждый день, сидя на водянистой каше и закрутках из погребов, даже что-то шутили своими цельнометаллическим ртами, поцвиркивая табачной слюной.

Они спали в своих хатах, не боясь прилетов, давали хохлам квашеную капусту и копали картошку под обстрелами.

Хохлы их не трогали, проходя мимо, потому что брать у таких было нечего. Иной раз по таким дедам мог выстрелить наемник, но, как правило, просто пугали.

Старики, в принципе, не имели ничего. В этих приграничных хатах под цвёлым шифером лохматых годов или черепицей, которой раньше славился район, из богатства был один телевизор под расшитым накомодником. Даже иконы нужно было искать писаные, в основном это были фотографии начала или середины двадцатого века в бумажных или жестяных цветах, крашенных золотой краской.

Вся их связь с миром и раньше-то была через соцработников, разве только отключили электричество, а теперь, когда соцработники убежали в Курск – фасовать гуманитарку, старики особо не опечалились.

Таким людям просто было жить, нестрашно. Они помнили еще свое детство с керосиновыми лампами и примусами. Опять же – на краю Апасово жила женщина, которая держала корову, и вэсэушшники вволю кушали творога, сметаны и молока, а женщина, немного глухая на оба уха, даже не понимала, чьи это военные.

Это Нике, только пару месяцев назад приехавшей из Москвы, было трудно.

Трудно было уместить в голове, что все это происходит с ней сейчас, здесь.

Что с прежней жизнью, как ни крути, кончено. Надо теперь сделать то, зачем она здесь.

И что Вершина рядом, что тоже не боится, что он все еще жив, по словам Голого, – хорошо.

Ника отметила про себя, что хохлов стало меньше, а наемников больше и что, видимо, это все еще секрет для народа… Чтоб не пугался, что вот так, потихоньку, подкралась третья мировая.

Ника