Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

class="p1">Отделение разведбата зашло сюда из соседнего района, и по всем расчетам напротив было скопление сил ВС РФ. Там хохляцкая разведка их и накрыла. Командир отделения был зол за холодный прием, но убедил своих подчиненных не стрелять срочников, а дождаться, когда подойдут основные силы.

Срочники на удивление быстро сдались. Кто закусился, был убит. Но в общей сложности из тридцати – двадцать семь живых единиц, и для хохлов это, конечно, оказался большой плюс.

Разведчиков было в два раза меньше, но срочники так испугались, что побросали свои автоматы и показали сеть укрепов на высоком берегу реки. Их доконвоировали до тока, построенного еще при князе Барятинском как конюшня, и заперли там.

Связались с командованием. Командование решало.

Пока срочники сидели под замком, началось наступление на райцентр, и все засуетились, а на ток прилетела ФАБ.

Одна посылка упала на Жабий хутор и оставила от вершининского дома щепки, толкучее зверье, не желающее уходить с родного двора, превратила в кровянистую пыль, а постройки в рыхлую щепу. Устояли лишь дома на краю.

Эти разрывы были слышны далеко.

Они сильно напугали хохлов неизбежностью справедливой кары. Но срочников было не вернуть. В лесу не все погибли, теперь все.

Никита, узнав об этом происшествии, впал в ступор. Прежде всего потому, что ничего не мог сделать. Никак не мог спасти ребят.

«Это сопутствующие потери или нет? – крутилось в голове у Никиты. – Это неразбериха. И в неразберихе жизни людей, как в воронке… не стоят ничего».

Он не ожидал, что наши начнут шмалять ФАБами.

Меж тем на русской стороне почему-то были уверены все в том, что мирных, в том числе неподпоясанных военных, в селах нет, а если и есть, то все уже спрятались.

Конкретно тут мирные были. И более того: их не отпускали от себя хохлы.

* * *

Какие страшные ямы оставляют снаряды в кукурузном поле.

Какие раны оставляют гусеницы на полях погибшей пшеницы, и как страшны черные головы усохших на корню подсолнухов.

Вот его видения из страшных снов. Сломанные деревья-карандашики. Сгоревшая техника на обочинах и вдоль дороги, разорванный прожженный металл, оторванные башни танков, черные остовы и коробки БМП. И везде мысль вслух: тут же были люди, а они были люди, а это – были люди. Были… И те, что до костей обгорели, и те, что не до конца, и лежащие навзничь по селам. Это были люди, которые одни пришли, чтоб убивать. Другие не ушли, чтоб их убили. А третьи погибли просто так, в силу сложившихся обстоятельств, как «сопутствующие потери».

Никита был счастлив, когда ему разрешили вернуться в «Север» для выполнения боевых задач. Но прежде ему нужно было забрать Нику из оккупированного села, прежде – найти, потом вывезти, вывести, унести.

Смрад и ад. Вороны, дерущиеся за падаль, а вороны тут как хорошие петухи, огромные. Крыльями не хлопают, а раздирают воздух.

Страшно.

Он сравнил это все с теми своими первыми командировками. Что-то было похоже, но там по селам такого не было. В многоэтажной застройке – да, но здесь как-то все было совсем замогильно. Может, потому, что это Родина?

Никита вспомнил, как вошел в город N после хохлов, которые, покидая его, с особым коварством расправлялись с «сепарами». Повидал он тогда такого, отчего у него до сих пор к горлу комок подкатывал. Особенно девушек и женщин, и становилось страшно за Нику.

Тогда он зашел вроде бы ненадолго – и два месяца прожил в сырости, холоде и грязи. Имея только одну пару обуви и единственную теплую фуфайку. Никита после той командировки мерзнуть не хотел, так он тогда намерзся второй раз в жизни. А первый раз – когда десантировался с шести тысяч и инструктор предупредил: «Будет холодно».

Вот так холодно ему больше не было никогда. Только в городе N и в проклятой степи, в ученическое время, над стропами парашюта, который он даже не мог обмороженными руками собрать.

Почему он вспомнил этот холод? Потому что им сейчас веяло из каждого угла. Это был холод не настоящий, а мираж его, видение, но, заходя в подвалы со взорванными там бабулями, в сараи с повешенными подростками, Никита чувствовал именно тот холод.

Ему даже показалось, что здесь ожили погибшие «азовцы». Хотя почему – ожили… Вернуться в строй им никто не запрещал. А где, как не тут, им быть?

* * *

Бабуля Кошкодёрова двадцать дней прожила одна, без людей, с собачкой. Спала в последнее время в хате, чтоб если и накрыло – то сразу.

У интерната, где окопались над берегом мельничного пруда и речной протокой наемники, несколько домов было разрушено до основания. В том числе и магазин.

В этом году река прогрелась так, что и в сентябре можно было купаться. И ночи стояли теплые. От этого и дух гниения падали разошелся повсюду.

Как-то, уже не выдержав одиночества, Кошкодёрова решила искать людей, пойти за поворот дороги, на улочку, где жили две ее подруги.

Собачку взяла с собой на поводке, чтоб не убежала от звуков выстрелов.

Не успели они с собачкой пройти и сотни метров, как из-за почты выскочил огромный алабай из распущенного собачьего приюта и кинулся к собачке. Та в ужасе даже не думала огрызаться и в зубах алабая словно помертвела.

Анна Сергеевна, не имея ничего в руках, кроме сумки, бросилась спасать собачку, но алабай ее не отпускал, может, игрался, а может, хотел сожрать бедную Буську.

Пока его не свистнули из-за почты.

Алабай бросил собачку, мокрую и напуганную, а Анна Сергеевна так и стояла, дрожа, посреди дороги.

Слышала она смех хохлов.

– Сукины дети! – крикнула Анна Сергеевна гневно. – Смеетесь? Смейтесь! Господь всэ бачит! И на вас переляка нападэ!

И пошла обратно домой.

Как потом оказалось, хохлы прикормили нескольких собак, а потом их же и постреляли, когда отходили.

Может быть, Кошкодёрова бабуля решила, что это знак ей не идти далеко от дома, потому что вскоре так ахнуло, что земля задрожала и со стены упала икона.

Бабуля взяла ключи от храма и унесла оттуда самую старую икону домой, чтобы в случае чего та не пострадала.

Так, с иконой в обнимку, она теперь и спала между печью и шкафом.

* * *

Те хохлы были не свирепы, а вполне сносны.

Жалели стариков, но пару взрослых мужиков застрелили в берегу.

Через пару дней Кошкодёрова решила все же идти до живых людей, ее мучило чувство, что она совсем одна. И если