Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

– Я… Мне нужно отслужить.

– А мне – закончить учебу.

Никита закрыл глаза ладонью.

– Нет, ну, это смешно… этого не должно было быть.

– И это есть.

– Ты старше меня и умнее. Должна быть.

– Я никому ничего не должна.

Никита покачал головой, закусив губу.

– Но ты хочешь этого… Я ведь ничего тебе не обещал, но если ты хочешь, Ник… делай так, как считаешь нужным. Я только буду в армии. А там, дальше, я решил, что останусь на сверхсрочную, что пойду учиться, я давно так решил. Я не хочу назад. Я слишком погано жил все это время. Это мой единственный шанс. Армия. Тем более нельзя не воспользоваться такой возможностью. Ник, я решил.

– Ты давно решил?

– Давно.

– А я тогда… зачем?

Никита снова поднял глаза. Теперь в них уже не было даже остатка тепла.

– Ника.

– Я не смогу учиться… Не смогу закончить.

– Ну, мать тебе поможет. Возьми академ.

– Долго она мне будет помогать?

– Я не знаю. Я правда не знаю…

Ника закрыла лицо подушкой, чтобы он не видел ее слез.

– Ну, Ник… Я просто… просто я… недостаточно сильно, наверное, тебя люблю.

Ника заревела.

– Ник, лучше скажи мне честно… Ты только скажи, зачем ты… почему ты решила, что я и ты… что мы с тобой… Я ничего тебе не обещал и не обещаю. Давай будем искать виновных. Ну, давай… Смешно. Бром этот… Я не думал, что мы так зажжем тогда. Ну, зажгли, с кем не бывает… Я просто хотел спросить. Скажи мне, я не обижусь, ты скажи мне. Зачем ты это сделала, и еще есть один вопрос. Для кого? Для кого ты это сделала, Ник? Если для себя… Я тебя понимаю, тогда почему я? Ладно, хорошо. Уф-ф… Черт, как же это все сложно. Ладно, я понял. Я понял. Нет, ты найдешь себе классного парня, и он тебя будет любить… не как я. Сильнее. Ну и что, женщина с ребенком – это даже плюс!

Ника истерически улыбалась. Он только сейчас смог сказать то, чего она ждала три года.

– Но ты заплатишь дороже, – сказала она наконец.

– Знаешь, – сказал Никита, дотрагиваясь до ее ступни, – меня еще никто не ломал. И это бесполезно. Если я не готов, то… я не готов, так и говорю. Меня нельзя сломать. Не делай этого, Ник.

– Меня тоже. И хрен у кого-то это выйдет.

Он посмотрел на нее, сжав губы. Глаза его налились слезами.

– Какой же ты маленький человек… – сказала Ника едва слышно.

– Я тебе докажу, что это не так!

Он встал с пола, качнулся и вышел.

Удар входной двери, тронутой сквозняком, заставил Нику вздрогнуть.

16

В прошлую войну немцы передавали из рук в руки хутор Апасово.

Так получилось, что он лежал как раз на пересечении дорог и был удобен им для подвозки фуража, а еще недалекий лес, куда немцы идти боялись, Сычиха, таил в себе местный партизанский отряд.

Мать Рубакина, Авдотья Тимофеевна, только вышла замуж перед войной. Было ей уже двадцать пять, и пока все четверо старших сестер не нашли себе мужей, сидеть бы ей еще дольше в девках.

Бойкая Авдотья Тимофеевна лихо обходилась с молодым мужем Евгением. Он работал на железной дороге путеобходчиком и хотел было распустить руки, но Авдотья так ему залепила в рыльник, что путеобходчик Евгений едва отплевался.

С тех пор он на жену руку не поднимал.

Как только она перешла его порог в калиновом венце, он сразу понял, что статная жена может и вдарить. И вот пришел военный год.

Брат Авдотьи ушел в партизаны вместе с учителем Никиной бабушки Павлом Афанасьевичем. Авдотья была красивая, с круглым лицом и волнистым волосом, ходила величаво, как цапля по иловаям.

Сорок первый год они пережили ничего, а вот на сорок второй начался голод. И пришли немцы. Немцы никого не напугали. Просто завели свои порядки.

Отняли еду у людей, самих людей выпихнули жить в скотьи повети и сараи. На хуторе Десятый Октябрь немцы обустроили себе настоящий профилакторий.

Понабрали туда работников по обеспечению, в основном баб из ближних сел.

Высокая культура немецкого быта привела к тому, что почти все работницы вернулись из Десятого Октября уже испорченными серым вермахтом. Авдотью туда муж пустил сам, потому что она не хотела терпеть его оборотнический характер.

Он думал по-тихому переждать войну, сразу в сорок первом отрубил себе три пальца на ноге, вроде случайно, но его и не взяли поэтому воевать, а оставили на оккупированной земле. Очень хотел Евгений, видимо, предок которого за то и получил свое прозвание, что так же вот себе что-то рубанул в какую-нибудь там Крымскую войну, успокоить свою благоверную и стукнуть старосте про партизан в лесу.

Но что-то изменилось. Голод доводил людей до крайности.

Однажды у Замостья взорвали эшелон с зерном, и все жители, кто еще мог передвигаться, лезли на насыпь, собирали то, что осталось от погорелого ячменя, овса и пшеницы.

Кому-то удавалось собрать горсть и принести домой детям.

Но через некоторое время, когда в пищу пошла только что прорезавшаяся сныть, калачик и лебеда, а последние коровы пали, Авдотья ушла к немцам стирать и вернулась через восемь месяцев, когда Апасово было под нашими.

Но так получилось, что наши пришли малой силой – и немцы снова выбили их из Апасова, правда, Десятый Октябрь остался теперь под нашими.

В дом к Рубакиным пришел немецкий офицер – и его денщик, с которым Авдотья подружилась на Десятом Октябре. Он ее защищал там.

А тут не мог защитить от собственного мужа. И в ночь, когда наши снова погнали немцев, предложил Авдотье уйти в леса, но та отказалась.

Через три дня немец вернулся за ней, дезертировал и вернулся.

Но дома был Евгений, и когда немец зашел тайком в сени, хозяин разрубил ему голову топором.

Авдотья в ночь ухода в благодарность за доброту немца к ней отдала ему свои чоботы с красной прошвой.

И по ним так и узнала, кто лежит в сенях мертвый.

Смерть молодого «немчонка» никак не удалось утаить. Прибежала на шум тетка Авдотьи, Ксенька, и хоть у нее пришли на двоих сыновей похоронки из-под Смоленска, начала причитать на весь хутор:

– Лежить, хлопья, в чоботочках! Такэ молодэнький, такэ гарнэнький! – кричит, и нет на нее управы.

Почуяли хуторские, что