Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Ника двумя пальцами берет рыбу, не любит, но что поделать, жирные брюшки в ее пальцах крутятся, и почти полное ведро берет она и несет дальше, где под лозяными кустами Колька и дядька Павло снова ногами будят заспанную рыбу.

Ника бредет берегом, по колючкам и сизой, выжженной жаром траве.

В реке мелькает макушка Вершины, его сосредоточенное лицо, обрызганное черными потеками грязи, и он, увидав, как она смотрит и улыбается, улыбается ей в ответ.

Через час они уже бредут домой, накупанные в чистой воде, с выжатыми штанами на плечах.

Дядька Павло несет разбухшую тяжелую кимлю, Никита – ведро лоснящейся, трепыхающейся рыбы, а Ника, посасывая палец, уколотый о гребешок окунька, ступает позади, шаг в шаг, и небо уже густо замазано синевой, урчит и гукает вдали.

– Тай шо-то в этот раз дребненька рыба, – говорит дядька Павло. – Ну, ничего, завтра после дожжя наздыбаем щще…

Вершина резко оборачивается, подмигивает Нике, и та, краснея, поднимает вверх глаза.

– Приходь… Бабка рыбу испечет, – шепотом говорит Вершина, еще стесняясь своего нового ломающегося голоса.

Ника толкает его в спину.

– Иди… Приду, когда все полягают новости бачить.

– В девять приходь.

– Приду… Да не к тебе, малятко! – со смехом выдыхает Ника, Вершина отворачивается, а дядька Павло вскрикивает:

– Сколько время, говорю?! Молодежь, э!

Ника смотрит на розовые часики, приподняв руку. – Полпятого.

– Добре!

Втроем по зарослям болиголова с вывернутыми пунцовыми цветами они выходят на дорогу, ведущую к селу, а парить уже перестало, ветер косматит деревья порывами.

Через пять минут будут дома. Вершина, приотстав, ловит и жмет Нике руку, замечает кровь, которая еще не запеклась, и на нем лица нет от обиды.

Ника выдергивает руку.

Она не придет вечером, даже хоть просто так, посидеть рядом с Вершиной, это им разрешают, но она не придет. Побежит в клуб, до Никиты. А Вершина будет лежать один на летней кухне, слушать, как дождь стучит по шиферу, и страдать от того, что пахнет кислым молоком и вареной картошкой с грубы, а из-под кровати лезут паршивые котята. Вот бы можно было оказаться с Никой рядом, тут, гладить ее лицо, слушать ее сердце у груди, и она будет смотреть глубоко и страшно, как иногда смотрит… Он будет ждать – да так ничего и не дождется. А дождется уже потом-потом… И то дождется не правды, а игры.

24

Накануне штурма Апасово Вершина готовил большое дело. В подвалах школы хохлы собрали мирных, которые не смогли или не захотели уехать в эвакуацию. Вершина, пользуясь разрешением командира отделения разведбата, харьковского «азовца», немного передвигался по хутору, как правило, с тачкой и баклажками воды, до речки и обратно за ценные дары в виде разных ништяков, что у Вершины якобы выкапывались из кладов.

На самом деле Вершина уже давно просек фишку, что хохлы очень ценят всякий антиквариат, который можно запродать на Е-бей, а у него кое-что для замасливания этой жадности было припрятано.

Конечно, реплики, но Вершина с чистым сердцем подарил уже нескольким хохлам кольца эсэсовцев с разными подписями, которых было завались в Москве на Измайловском вернисаже. Их почти невозможно было отличить от оригинала. И Вершина этим пользовался. Всякие пряжки, наградные кресты, штык-ножи и знаки отличия немецко-фашистских захватчиков непомерно возбуждали новый вермахт. И Вершина был типа неприкасаемым. А этого металлического говна для него было наклепано мастерами немерено. Такие у Вершины были свои оригинальные гешефты.

Вершину приказал не трогать харьковский «азовец» Гуф, комвзвода пехоты. С семнадцатого года он устал убивать. Бабушки и дети стояли у него в глазах каждую ночь. А Вершина с бесовским обольщением нажимал на струны его души, приговаривая на мове и расспрашивая про семью и родителей.

Вершина напоил Гуфа вусмерть, упросил его отпустить десять мирных и вывел их ночью через каменный ход библиотеки к реке, на непростреливаемую территорию. Там дальше Вершина попрощался с бабками, а вот дедов с фермерскими работниками спасти уже не смог.

Где-то на полпути от школы к библиотеке он незаметно заныривал в бузину и в свой подвальчик – и проверял сообщения с «воли», как он теперь называл неоккупированную территорию. Сегодня его предупредили про штурм и авиаудар. Но вот не сказали, что это будет за ФАБ. А ФАБ скинули редкий, трехтысячный.

В лесу под поселком, в оставленном лагере пограничников, где все было готово для длительного сдерживания противника, сейчас сидели десантники ВСУ с наемниками. Кто бы знал, что так выйдет?

Вершину уже обстреливали из чащи, больше по приколу, чтобы напугать, но ему этого хватило для обиды.

Первое место, которое поразили «Ланцетом», был бывший лагерь «Сполох». А Вершина просто старался быть полезен и в такой ситуации.

Блуждающие по дикой полосе нераспаханных лугов, юров и балок ДРГ как-то миновали встречу с «Пардусами». Но не всем везло. Но в Апасово становилось все опаснее, и нужно было выйти.

С Гайкой Вершина отправил Нике записку о предстоящем штурме. Но в ответ Гайка принесла ему на лапе синюю липкую ленту и ответ, что она теперь с ними. Пусть вычисляют по связи и позывным через РЭР.

Гайка снова убежала к хозяйке и больше не вернулась. Вершина понимал, что если он не выйдет, никто ничего не узнает. И Ника так и пропадет где-нибудь в кущерях – или убитая среди зачищенных хохлов, или ей не повезет перейти за кордон. Тут, конечно, пятачок небольшой, но потери огромные, всюду стреляный враг и его и наша техника. Как в этой неразберихе одному человеку не потеряться?

В то же время Никиту отпустили на границу в рамках операции по выбиванию врага из райцентра, тем более что он был местный.

И Никита, встретив друзей-спецназовцев, с которыми не раз пересекался в Африке, обрадовался тому, что теперь Нику они выведут.

Если только Ника их не выведет сама. Главное во время штурма – знать, куда они соберутся выходить, а дальше – каждый метр этой земли Никита вспашет, но найдет ее.

* * *

То ли это был хорошо организованный накат, то ли хохлы на расслабоне привыкли к легким победам, но штурм поселка нашими десантниками и морпехами прошел, как шторм. Хохлы бежали впереди бэтээров, ложились гроздьями в разбитых «птицеводами» домах, не отстреливались, отчаянно рвали когти.

Ника услышала шум со стороны кладбища, где сдержать натиск наших собирался отряд хохляцкой пехоты, со стороны подтягивали уцелевшие танки, но им пришлось до лесной засеки преодолевать открытку, где