Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Ника шла худая, мрачная, чувствовала, что ей плевать уже на мир, на победу, на войну, на вообще все. Лишь бы лечь в тишину, хоть на той стороне реки, в только что вымоченный дождем клевер, в его забвенный покой и сладкий сок, и так лежать час, два, глядя, как небо наливается синильной густотой, тяжелой, ровной, и сквозь уходящий цвет начинают проблескивать одноглазые, связанные человеческой фантазией в привычные фигуры звезды.

И плевать на всех.

Сверху броня, а под броней херня.

Вот так, оказывается.

А как переживали такое время деды-прадеды? Бабки-прабабки? Война, по сути, и не прекращалась никогда. Так, словно печечка, остывала, ждала дров. Открой, печка, зев, я принесла тебе дров, на, гори снова.

Та обогревала, теплилась, шипела там углями. Но она всегда, всегда ела эти дрова, она ела их, ела нас и будет есть наших детей.

Так у нас тут заведено.

Рассказывали про город Рымов, сметенный степняками восемьсот лет назад.

Сейчас это село на украинской стороне, размыто, распахано городище Рымова, круглые валки укреплений – еще до Великой Отечественной войны, – окруженное курганной группой в три тысячи курганов!

Если и вправду был Рымов – Рым, возможно, о нем шла слава: пройти Крым, Рым и медные трубы!

Но Надеждино, мелкое на карте свысока, – словно копеечка, с чересполосицей мятных, голубых, серых многоугольников, копеечка, дорогая многим. Безразличие мира к ней – вселенское. Безразличие высших к тем, кто там остался – не успел, не смог спастись, – космическое.

Все, кто тут теперь, сами виноваты. Это – сопутствующие потери.

Это нормально. Скажите это тем, кто своим ртом это повторяет, не представив, как около карьера лежит убитая четырнадцатилетняя Даша с мертвым котенком во вспоротом поляками животе. Это сейчас. Или тела неудачливых солдатиков, разбросанных по лесу.

Это те, кто первым встретил хохляцких разведчиков со «шмелями» и «акашками».

В момент, когда кто-то наверху по-ремарковски поднимает стопочку над крепко сбитым столом в облагороженном фанерой блиндаже или, того лучше, на высоком приеме по поводу своего награждения, рассуждая о сопутствующих потерях, солдатики пожираемы курторговскими одичавшими свиньями. И никто никогда за это не будет наказан.

27

Отходить надо было срочно, давили со стороны райцентра, выбивали мощно. Ника с утра до ночи тряслась, слыша кассетные разрывы, она видела, что делает с человеком эта гадость, поэтому не очень бы хотелось так умереть.

Бесконечные дроны, как апокалиптические пруди – саранча, подбирались совсем близко. Группа двигалась медленно, выискивая деревья, заползала в самую непродираемую густоту, где можно было пролезть, только согнувшись, и бесконечная паутина на лице, молодая акация с колючками, терны нещадно царапали открытые участки тела.

Подлая война, беспримерная по подлости. С подслушиванием, подглядыванием… Никто тебе не пришлет весть принять бой там-то и там, примешь его где угодно и когда угодно.

Главы районов, не все, но были такие, что уже списали людей, сказали, что их там нет. Что люди сами не хотели уехать.

А как быть с теми, кто не смог? Сколько их таких оставалось…

Сейчас, отходя по вчерашней кукурузе в посадки, хохлы от бессилия стреляли из танков, пулеметов и гранатометов по домам. Стреляли всем подряд, чтоб как можно больше оставить разрушений.

В этих домах тоже прятались люди. Люди, которые не очень знали о том, что от тяжелой ствольной артиллерии их дома не спасут.

А тут всякое летало.

И крик хохлов и наших был один: держи небо!

Держи его, пока тянешь раненого, пока перебежками от укрытия до укрытия задыхаешься от духоты, пока жаркая вонь арты не проветрится. Держи это небо, а мы спасемся.

Ника, ориентируясь в насмерть заросшей пойме реки, спросила Краснодара напрямую:

– Вы решили не взрывать АЭС?

– То не мы решили, – ответил Краснодар. – Красуля казала, что ты нас выведешь к своим. А потом уже видно будет.

– А то я могу вас отвести! – хмыкнула Ника.

– Да я понял, что твой прадедушка Сусанин. Ты только Красуле не говори, – улыбнулся Краснодар.

Через некоторое время, когда группа уже перебралась по шлюзам через реку и зашла в кущи, наши начали метелить «Градами» Надеждино. Ника уже привыкла лежать на земле, лежать в ямках, в ложбинках и закрывать голову руками, а теперь она убегала не от кого-нибудь… от своих! И опять приходилось падать на землю, прижиматься к ней, как будто она человек, живой и теплый. Здесь, под обстрелами, приходилось вернуться к той первородной любви, вспомнить ее и унести на себе.

Ника шла, чуть оторвавшись.

– Без шлема ты зря, – сказал Краснодар.

– Мне все равно. Я на смерть иду.

– Но могла бы и остаться.

– Нет, не могла бы.

Настроение у Ники было дурное. Самое что ни на есть дурное. Дерьмо настроение. Кроме рюкзака с аптечкой и ножа в чужом берце, у нее ничего не было. Но эти берцы с убитого хлюпали по часто встречающейся в зарослях грязи.

– Хрюшечкины сапоги… – вздыхала Ника и старалась не обращать внимания на разбитые ноги.

До вечера они лежали в зарослях, пока над ними шумело и свистело, в окопах старых партизан.

Ника хорошо знала эти места. Эти окопы копали жители окрестных сел, может, тут сидела ее бабуля Анка. Это, по-современному, был бы ее позывной. И Ника тоже бы взяла ее позывной, но уже не хватало времени на это. Надо было вывести хохлов к своим, увидеть Олега. Пусть посмотрит ей в глаза… частью Никиты, частью себя самого. Что он скажет? Неужели, как всякий мальчик, навесит на нее вину?

Красуля под обстрелом вела себя борзо и бесстрашно. Олесь предлагал захватить из Надеждино какого-нибудь ребенка, чтобы хотя бы дроны дали им дойти до Железного, но, пробежавшись по подвалам, детей не нашел, одних стариков. Вот и пошли одни.

На прощанье Красуля пристрелила Гайку, чтоб не выдавала их. Ника не привязала ее и не смогла отогнать. Жалость к Гайке была сильной, но несвоевременной. Тут уже упало столько народу кругом, что жалеть о собаке Ника себе не позволяла – это все потом, мурашки, слезы, дурные сны… А сейчас – бег.

Рация Краснодара разрывалась от ругани. Он только успел передать в полевой штаб, что они идут в сторону леса, под Железное. Чтоб прислали эвакогруппу за ними, что их пять человек. Но на него орали командиры, что им вообще не до того, чтобы кого бы то ни было вытаскивать.

Абашкин все-таки убежал с семьей ночью. Двое суток он шел расстояние в пять