Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Все, кто услышал первую утреннюю стволку в Апасово, которое взяли раньше Надеждино на полчаса, попрыгали в катера и лодки и метнулись на другую сторону речки, в соседний район, где можно было беспрепятственно по зеленым густым непродираемым кущам дойти до своих, засевших и окопавшихся в Железном.

Надя мгновенно сориентировалась. Ее группа, подхватив боезапас, пешим ходом направилась за интернат, который пару дней назад стал грудами строительного мусора из-за попадания ФАБ.

Накрыло там в основном французов и поляков, отчего Ника позлорадствовала про себя.

Увы, она не знала только про то, что при авиаударе пострадала школа вместе с личным составом ДШБ хохлов. Вершина был рядом, знал о прилете, но не рассчитал, что ударят экспериментальной авиабомбой. Остов школы остался, а Вершина, попытавшийся уйти подальше, был засыпан землей от последующего обстрела. Потом он спрашивал командование, знают ли они о том, что в подвале школы были мирные.

– Знали, – отвечали ему. – Но это сопутствующие потери. И они тоже понимали, что с ними будет.

Но в тот момент, перед штурмом, прыгнув в придорожную канаву от летящей во все стороны асфальтовой крошки, земли и кусков железа, Вершина никак не предполагал, что ему суждено еще пожить. К счастью, его успели достать и эвакуировать морпехи, идущие в сторону Стрелки, освободившие в тот день десяток населенных пунктов и погнавших хохлов с бешеным напором.

Но самое неприятное, что среди хохлов в Апасово Вершина встретил Николку Бударина.

Он был одет в хохляцкую форму, трепался на мове и, к счастью, не узнал Вершину. Иначе тот лег бы под автоматной очередью посреди улицы.

Вершина бы хотел сразу разобраться со своим старым товарищем юности, но ему помешал это сделать штурм, и Бударин перебежал под Ветрено.

* * *

Все же после освобождения Надеждино оставаться там было нельзя. Небо зудело фипивишками, зачистка шла стремительная, улица за улицей, дом за домом. Никита с группой эвакуации подъехал к Никиному дому – и обнаружил руины. У него все похолодело. В следующем доме спал Носов. Его схватили и вытащили под руки со двора. В стремительно летящем мимо выгоревших остовов техники «уазике» он потряс скошлаченной головой и спросил, который час.

Придавленный бабулями, Носов не очень мог понять, что случилось и куда его везут.

– Ослобонили нас! – крикнула ему Зайцева жена. – Слышь?

– От кого? – удивился Носов.

– От хохлов!

– От якых хохлов?! Мне домой надо! Это шо, вакуация?

Бабули дико посмотрели на него и ничего не сказали.

Никита нашел бабку Кошкодёрову с двумя старухами-сестрами и деда.

Кошкодёрова красочно проклинала хохлов. Никита, чтобы не терять ни минуты, запихнул ее с верной собачкой в машину и спросил:

– А Ника где? Тут?

– Ника твоя! Ходила в хохляцкой форме, с синей лентой! И с этой тёлкой, у которой ушки на макушке! С девкой! Девка и собаку ее вбила, что за ней увязалась!

– Вышли?

– Вероника-то со мной прибегала проститься, сказала, что поведет их к Железному, за болото, за ручей… Где лес! Туда поведет!

– Там же минные поля! – сказал водитель под вой датчика. – Всюду там! Там и наши минировали, и они сами тоже… И вам не советую туда ехать. А термобары?

Никита вытер пот, льющийся из-под шлема, и смотрел на красноглазую бабулю Кошкодёрову с собачкой и пакетом в руках.

– Бориса и Глеба я приховала под почтой, – сказала она, кивнув головой. – Пусть хранят наше бедное село…

– Ну, вы хоть скажите… как она?

– А я знаю, что ли? Другая какая-то. Озабоченная на лицо.

– Озабоченная на лицо… – повторил Никита. – Это хреново.

Он помрачнел. В райцентре сдал бабуль волонтерам и поехал в Апасово обратно с водителем. Вершину ребята сразу откопали и уже отправили в Курск с двумя десятками мелких осколочных ранений. Двое суток они вывозили оставшихся мирных. Но Никита не мог ждать ни минуты, и позволить группе Красули уйти он не мог, надо было немедленно идти за ними.

* * *

– Надевай тогда форму, – сказал Краснодар и указал на лежащего на дороге Чуму. – Форма целая, нет только башки. Его наш летёха убил. В аиста стрелял! Сволочь!

Ника вспомнила, как видела встревоженную Павлу в прибрежных зарослях, а потом слышала, как французы стреляли.

– Мы их тут черногузами называем… – обеспокоенно сказала Ника.

– А мы лелёками… Святая птица! Ну… Этот Чума, одно слово по кликухе, – сплюнул Краснодар. – Придурок, по закону военного времени огреб.

– Это Павлушка, ручная. Не убили?

Ника с Чумой была в одном размере, тот – вполне худосочный, «дрэбнэнький», но стаскивать одежду с «двухсотого»…

Ника вопросительно глянула на Краснодара.

– А можно я сбегаю до фельдшерского пункта? Там у меня есть уже форма. А то с птицеубийцы как-то брать… Нет.

– А откуль у тебя? – удивился Краснодар, улыбаясь во все красное вечно довольное лицо.

– За француза дали.

– Беспутный был хлопец, – сказал он Нике, кивнув на Чуму. – И правда, нэ трэба…

Нику отпустили взять форму и даже постираться в реке, пока стоял туман и не летали «птички».

У реки ее немного накрыло. В хате, где ночевала Красуля, мыла не нашлось, зато Ника отыскала пачку детского порошка и целый набор фланелевых пеленок, аккуратно выглаженных и лежащих в шифоньере. Даже странно, что хохлы всё не выбросили и не истоптали, как обычно. Под пеленками хранилась новая бутылочка и погремушка в виде трех разноцветных колечек. Еще советские. Во времена дефицита и у Никиной мамы был такой «схрон» для будущих внуков. Никина детская и младенческая одежка, бутылочки, каучуковые соски и погремушки в узле. Ника их так любила в детстве найти в шкафу, где пахло земляничным мылом, и не вспомнить, так потрогать свое молочное младенчество… Увидав эти чужие пеленки, Ника в ужасе замкнула шифоньер, тем более что хозяйка хаты была ей знакома. Это была Вера, женщина из Сум. В Никиной юности Вера приезжала сюда к матери, в этот дом, с сыночком. И когда бабули после вечерней работы со скотиной и огородом собирались на лавке петь, Вера, самая молодая, украшала этот хор с уже отжившими голосами. Она вела песню за собой, а бабки поспевали. Это было прекрасно.

Но пока Ника стирала, навернулись воспоминания, особенно про малыша, пеленки которого хранились тут уже больше тридцати лет.

Ника вспомнила, как он влез в лужу, хорошую черноземную лужу на дороге, и с упоением купался в ней, а Вера смеялась, не зная, как его достать, ждала, пока малому надоест озоровать. Ох и получил тогда мелкий леща от деда!