Сталкеры военной операции - Юрий Евгеньевич Головин

– Вы можете идти. – К нам подошел оперативник.

– Счастливо, хлопцы. Ангела-хранителя вам в дорогу. Будет возможность, пришлите сюда саперов, может, кладбище разминируют. Три года не могу туда попасть к отчим могилам. Сам помирать соберусь, як хоронить будут? – С этими словами он запрыгнул на велосипед и неуверенно покатился по тропинке к своему дому.

– Интересный дед, сложная судьба… – пробормотал я.

– Какой дед? Ты о чем? – напарник изобразил удивление.

– Да вот же, сейчас тут сидел! – занервничал я в ответ.

– Ахахаха, ты бы видел свое лицо, – не удержался от смеха коллега. – Хотел, чтобы ты подумал, что на солнце перегрелся. Я очень старался не слушать ваши стариковские беседы. Но пришлось. Нашел себе собеседника по душе.

Мы бы еще долго хохотали, но опять запищал дрондетектор. Мы поспешно запрыгнули в подоспевшие машины и помчались прочь.

– А вообще дед здесь живет, словно призрак прошлой эпохи, который со стороны наблюдает за происходящим. Он ведь и уезжать отсюда отказался, потому что у него здесь похоронены все его предки. Куда ему ехать, у детей и внуков сейчас своя жизнь, вдали от этого ужаса. Сколько еще таких стариков живет в прифронтовой зоне по обе стороны от линии боевого соприкосновения. Их Родина осталась в Советском Союзе, и они не смогут бросить отчие могилы и свою землю, где они жили, работали, любили, рожали и воспитывали детей… – расфилософствовался я.

– Ну я же говорю, что ты зануда и сам как дед, – загоготал напарник.

Наш «Тигр» вынырнул из леса и поехал по гладкой асфальтовой дороге. Задача была выполнена, и мы возвращались «домой». Вечерело, еще один длинный день этой командировки подходил к концу. Пожалуй, его я запомнил благодаря этой исповеди одного из последних жителей полуразрушенной деревни, которая устояла, пройдя сквозь мрак и ужас, став невольным свидетелем мужества и героизма наших солдат, освобождавших Угледар.

Осень 2025

Война и вера

Не спалось. Ночное небо гудело двигателями нашей авиации. Периодически слышался проход на сверхзвуковой скорости. Что это было? Самолет? Ракета? Офицер даже решил, что за месяцы в командировке научился отличать эти звуки. Мол, у ракеты грохот не просто оглушающий, он вдобавок какой-то шуршащий, проникающий в душу через мурашки, которые каждый раз бежали по спине военного, когда он содрогался при очередном пролете. Этот страх родился не на пустом месте. Говорят, что если слышишь звук форсажа, значит, самолет и ракета пролетели мимо и уже далеко. Если будет ракетный удар, то уже ничего не услышишь. Так это или нет, неизвестно. Но этот офицер был свидетелем, как на воздух взлетел склад с боеприпасами. Он был готов отдать голову на отсечение, что слышал этот шуршащий грохот, который сбил его с ног взрывной волной. Именно пережитое заставило его впервые зайти в импровизированную молельную комнату, которую бойцы сколотили в одном из укрытий. Несколько икон стояли на деревянном столе, сколоченном из ящиков. Богородица, Иисус Христос, Николай Чудотворец, Георгий Победоносец и равноапостольный князь Владимир. Лик последнего привез батюшка из Москвы на День Крещения Руси. Сейчас офицер себя корил, что не сходил с ним на встречу. «Хотя что бы это изменило? Исповедовался бы? Так я не знаю, как это правильно делать…» – размышлял он. Военнослужащий нашел возле икон охапку свечек, которые оставил батюшка. Офицер взял одну и неуверенной рукой начал чиркать зажигалкой, пока не появилось пламя. Он воткнул свечку в цинк из-под патронов, в который сейчас был насыпан песок. Перекрестился. «Господи, прости…» В голове перебрал все, что вспомнил плохого в своих поступках. С женой поругался перед отъездом… «А я ведь даже до сих пор не попросил у нее прощения… Так, что еще? Грубил подчиненным… Это мягко сказано, матом крыл…» Минут десять он размышлял над своими делами и решениями, пытаясь понять, где же он согрешил. Этот ритуал стал для него ежедневным.

И вот завтра домой. Он лег раньше обычного, но не спалось. Опять мерещился шуршащий звук летящей прямо в него ракеты. Офицер встал и во тьме прошел в угол, где была молельная комната. Посветив на самодельный подсвечник, он нашел там единственную свечу, оставшуюся от прежней пачки. Зажег. Помолился. Вернулся на свою лежанку. Закрыв глаза, он представил, как уже утром будет ехать домой. Страх ушел, в душе его сменила вера.

* * *

Знаете, мне довольно тяжело говорить о тех вещах, которые сейчас не принято муссировать. Это как ковыряться в незажившей ране, только у себя в душе. Дело в том, что с начала спецоперации огромное количество общественников, активистов, журналистов, блогеров, людей самых разных профессий предпочли отмалчиваться, заняли некую выжидательную позицию. Почему это произошло? Из-за равнодушия? А может быть, из-за страха, что настало то самое время, когда нужно быть, а не казаться? Так или иначе, прошло уже несколько лет и люди-флюгеры стали менять свое мнение в зависимости от наших успехов или неудач на фронте. Самые хитрые хранят свое молчание и по сей день, война отдельно, они отдельно, их это не касается, классическое «это другое». Думаю, когда мы победим, именно они вылезут из своих нор равнодушия и будут бежать впереди со знаменами и кричать, что все эти годы они помогали армии и всегда были только «за». Да и пес с ними. Хотя лично мне неприятно, что многие публичные люди побоялись выразить свое мнение открыто, когда это так нужно было стране и тем, кто ее защищает.

Но, слава Богу, есть и те, кто остался предан своим идеалам и не отвернулся от своего Отечества в трудную минуту. Сразу стало понятно, кто действительно свои, кто до спецоперации показушно не бил себя в грудь, доказывая что он самый патриот из патриотов, а доказал это словом и делом.

И вот знаете, искренне и безусловно нашу армию поддержала Русская Православная Церковь. Эту искренность я почувствовал в общении с верующими, духовенством и в особенности с военными священниками, которые, рискуя своей жизнью, едут «за ленточку», чтобы поддержать наших бойцов.

* * *

Сейчас вспоминаю, что когда заходил вопрос о вере, как-то придумал для себя абсурдную формулировку, что, мол, я верующий, но не «воцерковленный». Теперь думаю, как же странно это звучит. Это если поискать аналогию на бытовом уровне: я вегетарианец, но ем мясо, или я военный, но пацифист.

Вроде в этом нетрудно разобраться,