Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

Боец вздыхает. Эта девочка просидела в подвале больше полугода, что за это время могло случиться с ее учительницей-колясочницей – да все что угодно. Могла от голода и холода умереть – запросто. И убить могли. Но девочка глядит с такой надеждой, что он вытаскивает рацию:

– Халтура, ты на пятнадцатом доме работаешь?

– Работаем, чтоб их… – хрипит рация. – Срочное чего? У нас тут…

– Живые есть? Там, говорят, учительница живет, колясочница. Вера Павловна.

– Живых пока не было, – отвечает Халтура. – Никого, даже в подвале пусто. Но поглядим, конечно. Не отвлекай пока, у нас тут… непонятки…

Пятидесятилетний, самый старший в группе, Халтура, убрав рацию, вставляет наконец на место предохранитель «лимонки», что недавно пряталась за растрескавшимся дверным косяком:

– Ежик, как всегда, не вовремя, – усмехнувшись, сообщает он стоящему рядом бойцу раза в полтора моложе. – Вот скажи, командир, ты умный, в университете обучался, чуть на Олимпиаду не поехал…

– К чему это ты? Мои биатлонные заслуги сейчас не надобны. Сколько растяжек уже снял?

– Десятка два.

– Любопытно… Пять минут тебе и Боксеру на отдых и перегруппировку, потом идем на этаж. И не расслабляться. Что-то мне подсказывает, что и там растяжек будет без счета.

– Интуиция снайперская?

Командир – позывной Лыжник, что для бывшего биатлониста более чем логично – качает головой:

– Снайпер – это не про интуицию, это про выдержку и расчет. Вот расчет мне и подсказывает, что домик этот… странный. Два десятка растяжек только на входе и на лестнице – к чему бы это?

– Да вот и у меня тут, – Халтура стучит пальцем себе по лбу, – мужики сумлеваются. Пару-тройку растяжек оставляют – это уж завсегда, но чтоб столько? Поставлены, правда, кое-как, на отвяжись, да только растяжка – всегда растяжка. А тут еще и дубли встречаются, типа одну снял, вторая сработала. Хитрил кто-то, а к чему бы? Другое дело, что мы с Боксером тоже всякие штуки умеем, чать, не вчера родились, правда?

– Лично я родился в семьдесят пятом, – отвечает гранатометчик группы. – И точно кое-чего кумекаю. И тоже чую – что-то здесь нечисто. Что скажешь, командир?

– Мы пока идем с хорошим опережением, – отвечает Лыжник. – Так что время у нас есть. Поэтому этаж смотрим медленно-медленно. Растяжки растяжками, но что-то тут такое оставили, боезапаса не жалели, словно родную тещу в гости ждали, тьфу, прости господи.

Теща Лыжнику досталась, если помягче выразиться, своеобразная. Сперва дочку поедом ела, а как та замуж вышла, и за зятя принялась. Угодить ей было невозможно. Даже в те редкие минуты, когда тому удавалось связаться с домом, «вторая мама» ухитрялась оказываться рядом с дочерью, вырывала у нее трубку и костерила Лыжника на все корки и за все подряд – и за то, что дворник плохо почистил крыльцо, и за то, что стиральная машинка зажевала пояс любимого тещиного халата, и, разумеется, за то, что беспутный зять, вместо того чтобы прыгать на цыпочках вокруг «вырастившей кровиночку, которой такой придурок не стоит» и исполнять ее ценные указания, шляется невесть где, наверняка гуляет там напропалую и вообще живет в свое удовольствие. На ЛБС, точно-точно, тут именно что сплошное удовольствие и гульба. И голос в телефонном динамике такой зычный, что слышно всем окружающим.

– Да ладно, командир, мы все уже всё уяснили, – ухмыляется Халтура.

– А, да! – вспоминает Лыжник. – Чего вдруг Ежику-то понадобилось?

– Ну спрашивал, есть ли кто живой.

– Положим, это я понял, а чего ему…

– Тут живет… ну или жила… учительница. Вера Павловна. Колясочница.

– Кто-то из спасенных, что ли, сообщил?

– Вроде того.

– Они в подвале полгода сидели, как думаешь, сколько шансов, что эта Вера Павловна еще жива?

– Сколько ни есть, все наши, – Халтура пожимает плечами. – Но вообще странно…

Квартир на этом этаже размещается три. Левая зияет выбитым и, кажется, обгорелым дверным проемом. И внутри, похоже, костры разводили – а может, шальной снаряд влетел.

– Поскупились тут на боезапас, – бормочет Боксер, обезвреживая третью растяжку. – Это вроде последняя. Небогато.

– Это чтоб мы расслабились, – хмыкает Халтура.

Следующая квартира подтверждает предположение: только на входной двери – сразу три ловушки.

– И ведь как хитро-то выставили, с переподвыпертом. Что же тут такое… пованивает как будто…

Из открытой наконец двери вонь валит такая, что с ног валит.

– Кучу там, что ли, навалили?

– Не, то не куча, то мертвяки… Вон, красавцы, по углам сидят… Головушки руками прикрыли, прям как живые.

– Стой! – не выдерживает Халтура.

– Да ладно! – отмахивается Боксер. – Что ж я, несмышленыш какой? Мертвяка заминировать – самое милое дело, бандерва очень это обожает. Вишь, своих же не пожалели.

– Может, мирняк переодели?

– Да ой, стали бы они заморачиваться. У того, что справа, на затылке тризуб татуированный, мне верхушку видать. Поближе подберемся, убедишься…

Последняя дверь оказывается чистой. Ни растяжек, ни иных сюрпризов.

– Ох, не к добру это, – ворчит Халтура. – И мертвечиной опять несет.

– Но, заметь, послабее.

Труп сидит, привалившись спиной к комнатной двери.

– Опять специально усадили. Вроде как притомился. Думали, мы купимся…

– Не входите! – кричит кто-то из-за охраняемой мертвецом двери. Ну как – кричит? Голос слаб, едва слышен, но интонации – отчаянные.

Боксер и Халтура понимающе переглядываются.

– Здравствуйте, дети! Сегодня мы рассмотрим знаменитую чеховскую шляпу, – Вера Павловна, словно не замечая, что класс пересмеивается, указывает на доску, где крупным красивым почерком написано: «Проезжая мимо станции и глядя в окно, у меня слетела шляпа».

– Шляпа глядела в окно? – кричит кто-то с места.

– Да, именно так и получается, молодец, Кирилл, – улыбается она. – В русском языке нет таких жестких правил расстановки членов предложения, как, к примеру, в английском. Однако это не означает, что можно выстраивать фразу, как мастер Йода, – класс опять смеется. Отлично. Значит, им интересно, значит, запомнят. И даже не столько запомнят, почувствуют. – Итак, сегодня мы…

Какое счастье, что она вышла на пенсию еще в двенадцатом году! Каково бы ей было преподавать язык и литературу после киевского майдана? Оставить часы только на украинский? Но ведь и вместо украинского все заполонил чудовищный суржик, который даже сама Вера Павловна, всю жизнь преподававшая, понимала с трудом.

А в начале мая, когда монстры сожгли в Одесском доме профсоюзов живых людей, ее разбил инсульт.

Помогали соседи. Слесарь Михалыч собственными руками соорудил ей инвалидную коляску. Нина и Наталка приносили продукты и немного помогали с уборкой. На кухне Вера Павловна управлялась сама, она не любила никого обременять. Тем более, что Наталка глядела все мрачнее, а однажды Вера Павловна услыхала, как та бурчит себе под нос:

– Когда ж ты сдохнешь-то, москалиха клятая…

Наталочка! Такая способная девочка была, такая всегда вежливая, такая сообразительная. Словно в знакомом человеке поселился кто-то чужой. Страшный кто-то. Жуткий. Выглядывал из тех же – да не тех уже! – глаз, шипел, скалился. К счастью, Наталка вскоре бывшую учительницу забросила. И Михалыч, регулярно чинивший подтекавшие трубы,