Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

недолюдей… гитлеровцы ведь считали евреев недолюдьми. А жителей со всей станицы пригнали смотреть. Но люди подхватили то, что играла Мусина скрипочка. Гимн – это ведь такая вещь, что подпевать начинаешь, как будто само собой происходит.

Офицер стрелять начал, но от злости никак не мог толком в Мусю попасть, и остальные фашисты тоже. Ранили его один раз, другой – а он все играл. Упал на колено, потом и вовсе навзничь… и так, глядя в небо, продолжал играть. Тут уж кто-то из гитлеровцев подошел и добил…

И самым потрясающим было то, что люди продолжали петь.

Почему фашисты их всех не убили, неизвестно. Может, потому что народу было слишком много – несколько сотен, может, больше тысячи. Как бы там ни было, бабушка, тогда маленькая совсем, осталась жива. И значит, взрослые тоже. Ребенок один не выжил бы. И бабушка рассказывала, что потом, когда становилось совсем плохо и трудно, она вспоминала этого Мусю.

– Мне мама песню пела, не знаю, чью, могу спросить, – тихо проговорила Катя. – Про маленького трубача. У них командира убили и… «И встал трубач в дыму и пламени, к губам трубу свою прижал, и за трубой весь полк израненный запел «Интернационал». И полк пошел за трубачом, обыкновенным трубачом…» А потом его тоже убили… – Катя шмыгнула носом. – Но он ведь не напрасно погиб, правда? Они… И трубач… И Гоша… И Муся…

– Чистая правда, – немного охрипшим голосом подтвердил Олин папа. – Они напомнили людям, что зло не всесильно. И они все – и не только они – стоят за нашей спиной. Они – герои. И неужели мы – другие? Неужели мы умеем любить меньше? Любить – и защищать то, что любишь.

Когда у меня уже и живот от голода не сводило, только в глазах двоилось и туман накрывал, а ведь приходилось еще и отбиваться от наседавших бандеровцев, я вспоминал и блокадный Ленинград, и защитников Брестской крепости, и сталинградский дом Павлова… Они все были со мной. И, наверное, помогли мне выжить.

Опираясь о спинку стула, он тяжело поднялся:

– Земля, на которой мы рождены – земля отваги и мужества, земля стойкости и непреклонности. Мы – такие же, как наши отцы, деды и прадеды. Мы – их продолжение. Каждый может быть героем. Надо только помнить о тех, кто был до нас. И помнить, что мы – их продолжение и, значит, такие же. И тогда каждый из вас, ребята, может стать самым сильным и самым смелым. Настоящим героем.

Звезда Героя на груди Олиного папы вдруг ярко сверкнула – холодные мартовские тучи потеснились, открывая кусочек неправдоподобно яркого неба. И на ее лучах вспыхнул ослепительный солнечный луч.

Ключи от рая

(Небо не ранишь мечом)

Пакет риса, пакет муки – большой, двухкилограммовый – а еще сахар, сгущенка, тушенка, которая на самом деле была сосисочным фаршем, но какая разница! Маргарита перекладывала на столе нежданное богатство, рассматривала, даже нюхала – поверить не могла, что все взаправду. Немыслимое, сказочное, невероятное сокровище! Дар богов!

– Маш, пойдем, там всем выдают… Вот просто подходишь – и тебе… А ведь как нас москалями-то пугали! Придут, всех убьют, ограбят, изнасилуют… А они нам… сгущенку… Маша!

Соседка даже глаз не подняла. За две недели, как забрали ее мужа, хорошенькая улыбчивая женщина – скорее девушка, хоть и замужем, совсем ведь молоденькая! – превратилась в старуху. Задорные золотистые кудряшки свисали вокруг страшновато серого лица унылыми тусклыми лохмами. Кажется, она с тех пор и не причесывалась ни разу. Сидела у кухонного стола, иногда, привалившись к стене, задремывала – так же, сидя. Маргарита ставила перед ней кружку с водой, наутро обнаруживая ее опустевшей. Вздыхала: ну хоть что-то.

– Маруся!

Та не отзывалась, только гладила два грязных бумажных обрывка. И глядела только на них. Словно это были фотографии, словно было там что разглядывать. Маргарита опять вздохнула: такая хорошая пара была, смотришь – и сердце радуется. А теперь ее Славик, может, лежит где-то в лесополосе уже мертвый. Если бы Маруся хоть поплакала – а она все глядит на эти бумажки. И не похожи они на фотографии…

Что она там такое видит?

Трое громил, вывалившиеся из «бусика» ТЦК, скрутив Славика, топотали по крошечному жилищу – высматривали, чего прихватить. Такие же, как и прочие «захысныкы». У Маргариты микроволновку забрали, чайник электрический и три банки варенья. У Агафьи Пантелеевны утащили стиральную машинку-автомат, утюг, еще советский, и вязаную скатерть – тоже «на нужды обороны». У Маруси с мужем забирать было нечего – молодые еще, не успели нажить. Только иконы на полочке стояли – совсем дешевенькие, одна маленькая деревянная, остальные и вовсе бумажные. И лампадка возле них, тоже простенькая совсем.

Один из громил ухватил загребущей, здоровенной лапищей лампадку, покрутил…

– Пожалуйста, не трогайте! – взмолилась тогда Маша, испугавшись, что грубые пальцы сломают хлипкий светильничек. Лучше бы молчала.

– Ишь какая! – бугай захохотал, оскалив темные кривые зубы. Лампадку уронил на пол, наступил, а иконы сгреб одной лапищей, все сразу – и дощечку, и бумажные – и щелкнул зажигалкой. Тяжелой, блестящей – тоже, наверное, где-то стибрил.

И сухое дерево, и бумага занялись вмиг.

Маша точно закаменела, утробный хохот отдавался в ушах, словно по ним молотком били. Бугай махал перед ее лицом пылающими иконами, и казалось, что горит сама его рука. Как будто он и есть – дьявол.

Но иконы не желали сдаваться. Пламя добралось до толстых волосатых пальцев – бугай весь перекривился, зашипел по-змеиному, длинно выматерился и врезал горящей рукой по окну. Стекла посыпались, иконы, продолжая пылать, вылетели во двор.

Маша потом шарила в сугробе под окном – в почти черном, по-весеннему просевшем, совсем не похожем на снег – искала. Но уцелели лишь два обгорелых обрывка. Вроде бы от Богородицы. Той, что называлась «Умягчение злых сердец». Да только у этих, гогочущих, наверное, и сердец никаких не было. Нечего там умягчать.

Маргарита, добрая душа, еще говорила что повезло – не изнасиловали. Могли. Тогда Маша сразу повесилась бы, а так еще помнила, что нельзя, грешно…

– Маш, а батоны-то еще теплые! Да ты только понюхай! – она сунула мягкий, с поджаринками на верхних надрезах, упоительно благоухающий хлеб чуть не в самое лицо соседки.

И та вздрогнула. В тусклых, мертвых глазах словно тень прошла, унося застилавшую их муть. Запах был такой живой, такой родной – только совсем забытый. Хлеба в поселке не видели уже с год.

– Пойдем! – Маргарита тянула ее за руку. – Ты ж за две недели куска не проглотила. В гроб себя загонишь. Вернется твой Славик, а где Маша?

Та с натугой, как старуха, повернула голову вправо-влево – это должно было означать «нет».