Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

– Ну да, – кивнул неприметный. – За три-то месяца фронт во-он куда сдвинулся, – он неопределенно махнул рукой. – Тут теперь практически глубокий тыл. Да только… Тебе ж шестнадцать всего. Справишься?

Вера молча глядела на него.

– Прости, – он коротко пожал ее запястье. – Ты уже вон с чем справилась. А сейчас, мне тут докладывали, вас москальковский полк практически удочерил.

– Ой, они приезжают и приезжают, – Вера засияла улыбкой. – И крышу починили, и вообще все, и продукты привозят, и одежду, дизель, чтоб электричество было, – она сосредоточенно загибала пальцы, словно опасаясь что-то упустить. – Холодильник с телевизором! Игрушек сколько, и Любане, и Наде! Даже мебель кухонную! Ну, когда те тут пьянствовали, я ж им самогону выставила, чтоб не искали, ну они напились и поломали… немножко.

– Немножко… – усмехнулся гость.

– Да мы сами бы починили… потихоньку… – смутилась Вера и вдруг вскочила. – Да что ж это я! Про игрушки да про холодильник! Нам письмо передали!

– От Москалева?

– Да! – сложенный вчетверо, уже изрядно потертый, видимо, читаный-перечитаный листок, Вера прижала к груди.

– Майорской звездой похвастался?

– Не-ет… – она как будто растерялась.

– И почему я не удивлен? Когда он вам на голову свалился, был капитан, теперь майор уже – за боевые, как говорится, заслуги. Не похвастался, значит?

– Он пишет, что не умеет благодарить… Да только… Это ж… Главное – живой! И пишет сам! И вроде как выздоравливает. А еще… Да, точно! Слышите?

– Не бойся, это наши летают.

– Да я не боюсь! Пойдемте!

Она вытащила гостя на крыльцо, где, обнявшись и задрав мордашки к небу сидели Надя и Люба.

– Глядите! – махнула рукой Вера.

Самолет приближался, увеличивался и снижался. Оказавшись почти над самым домиком, покачал серебристыми крыльями – и опять взмыл в вышину.

– Здоровается, значит, – засмеялся гость.

– Привет передает, – подсказала Вера и совсем тихо добавила. – С небес.

Самый смелый

Стоявшая у двери с табличкой «1 А» девочка улыбалась, почти не глядя на мальчика рядом.

– И чего ты ветошью унылой прикидывалась?

– Новиков! – строго одернула его подошедшая Ангелина Сергеевна и погладила девочку по голове. – Оленька, не обижайся на него, ладно?

– Да что вы! – сиявшей на Оленькином лице улыбкой можно было осветить, пожалуй, и актовый зал. А уж школьный-то коридор – точно. И просторные окна, за которыми висели низкие январские тучи, заблестели вдруг, словно солнышко проглянуло. – Он же не знал!

– Чего это я не знал?

– Заходите-ка в класс, сейчас звонок будет.

Звонок раскатился, когда Ангелина Сергеевна встала у своего стола:

– Здравствуйте, воробушки мои! Нет-нет, тетрадей пока не нужно. Сегодня мы начнем с небольшого пояснения. Чтобы никто не стал, как Новиков, наскакивать на Ежову – что, да как, да почему, я сейчас вам в двух словах обрисую. Оленька-то – солнышко, но вас тут двадцать восемь человек, и если у каждого зачешется «я просто спросить», легко ли ей будет? Это называется тактичность, и мы с вами об этом еще не раз поговорим.

– Оль, а правда… – Катя стремительно повернулась к соседке, так что две коротенькие темные косички смешно подпрыгнули. – Ты сегодня прям сияешь… И вчера…

– Штефан! – остановил ее строгий голос.

– Простите, Ангелина Сергеевна! Прям терпежу нет ждать, когда вы…

– Терпения, – с улыбкой поправила учительница. – Правильно говорить «терпения». И, знаете, то, что я сейчас расскажу, – это история про терпение. Про отвагу, про мужество, про доблесть – да, разумеется. Но если человек делает что-то через «не могу», это терпение и стойкость. Оленька, трудно было?

– Мы… молились… ну и… ждали…

– Наша Оленька – тоже стойкий оловянный солдатик. Не жаловалась, не просила себе поблажек, училась изо всех сил.

– Ангелина Сергеевна! – раздались сразу несколько голосов. – Вы обещали в двух словах!

– Простите, воробушки мои, я тоже волнуюсь. Олин папа сражался в СВО. Нет, это не новость, у нас в классе тоже такие есть, у кого-то там отец, у кого брат, у кого-то даже бабушка, у Кати вот мама госпиталем заведует. Олег Ежов был штурмовиком. И в конце августа его группа не вернулась из рейда. Последнее сообщение было «Закрепляемся». Потом связь пропала.

– В августе? – недоверчиво протянул круглощекий Марат Галеев.

– Тридцатого августа, – кивнула Ангелина Сергеевна. – Как раз перед тем, как вы пошли в первый класс. Поэтому Оля была такая тихая и мрачная. И только недавно наши… Впрочем, это детали. Главное – ее папа жив, он сейчас в госпитале, и прогноз хороший.

– Его сильно ранили? – раздалось несколько шепотков.

– Да, он был ранен и не единожды, но главное – чудовищно истощен. Президент наш, чтобы вручить ему Звезду Героя, лично в госпиталь приезжал. Сам Ежов даже сидеть пока не может, не то что стоять или ходить.

– Прямо президент?

– Совершенно верно. Но это как раз меня не удивляет. Как они в таком состоянии еще могли сражаться – вот что у меня лично в голове не укладывается. Но – смогли. Дождались своих. И когда старшина Ежов восстановится достаточно, мы попросим его прийти к нам и рассказать всю историю.

– А он согласится?

Ждать пришлось долго. Сорок два дня, как сказал Толя Тонких, который все и всегда подсчитывал. Когда в малом спортзале послушать Олиного папу собрались не только «воробушки Ангелины», но и другие школьники, и родители их, и учителя, он весь извертелся: считал. И все время сбивался, очень уж много получалось. Кто-то прямо на пол уселся, стульев и скамеек не хватило. «Воробушков» своих Ангелина Сергеевна устроила впереди, как будто они собрались в классе, а что и кто там за спинами набился, неважно. Вика Проскурина младшего брата привела, который и в школу-то только на будущий год пойдет. И Ангелина Сергеевна ничего ей не сказала! И Толику тоже. А он все оглядывался и пытался считать.

Появившаяся наконец Оля в нежно-голубом платье была такая красивая, что Толя и про счет забыл. За Олей шла невысокая женщина с запавшими, но сияющими глазами, а на ее руку опирался мужчина в военной форме. На груди его светились два серебряных креста и звезда: Герой России старшина первой статьи Олег Ежов. Все еще невероятно худой, осунувшийся и – абсолютно седой. Но ярко-голубые глаза (Толик подумал, что Оля выбрала платье под цвет папиных глаз) глядели живо и почти весело. Да, весело. Он даже улыбался!

И голос его звучал твердо и уверенно.

– Весна уже, ребята. И это потрясающе. Я, по правде сказать, и не надеялся.

– Страшно было?

– Лямин, перебивать невежливо!

– Да ничего, Ангелина Сергеевна, – улыбнулся гость. – Он правильный вопрос задал. Но в двух словах на него не ответишь.

За высокими, под самым потолком, окнами было только небо – мартовское, серое, в полосах недобрых туч. Неужели весна?

Ежов рассказывал, как был призван на СВО, как освобождали Мариуполь – там он заработал свой первый орден Мужества, – о Херсоне, где нацисты подорвали дамбу, чтобы мирные жители не