Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

Он подхватил один, разложил его в боевое положение – точно так, как делали другие бойцы.

– Там, похоже, «Леопард» прет… – старшина, кашляя, сплюнул кровь. – Эту кошку не всякие ПТУР возьмет… Активная броня на башне… в нее стреляешь, а она твой заряд взрывает… а танку хоть бы хны… Куда ты против нее!

Но мальчик, прищурившись, взобрался на пустой патронный ящик и чуть высунулся над бруствером.

«Леопард» ткнулся в горящую польскую БМП, сдвигая ее в сторону…

– Боженька, помоги! – прошептал Мишка. Так когда-то говорила бабушка: если боишься, что не осилишь, попроси у Него, он поможет. Он как-то всегда справлялся самостоятельно, а тут – само вырвалось…

И спусковая скоба нажалась словно бы не его пальцами, а сама…

Улететь, как обещал Коршунов, Мишка не улетел, но на ящике устоял с трудом и тубу выронил. И через долю секунды все же упал: слишком яркая вспышка ударила, кажется, не только по глазам…

Активная броня?

Мишка стрелял практически в упор, и его граната угодила в один из зарядов этой самой активной брони. Взрыв получился двойным, и башня треснула… а следом взорвались снаряды в башенной боеукладке.

Если он и отключился, то ненадолго.

Когда глаза все-таки открылись, БМП еще горела. Рядом с ней торчала гигантская «штуковина», совсем не похожая на танк. Башня немецкой «кошки», сорванная с креплений, торчала сбоку. Из вскрытого нутра машины вырывалось пламя.

– Это… я его? – прошептал Мишка.

Внезапный удар пронзил болью плечо, отбросив мальчишку на дно окопа…

Над бруствером нависали траки другой машины!

Также, не думая, Мишка вскочил – откуда и силы-то взялись? – подхватил вторую тубу, разложил и выстрелил в это лезущее в окоп чудовище почти в упор.

Вспышка… Удар взрывной волны…

Темнота.

К утру из взвода Веремеева остались в живых шестнадцать бойцов. Все, как обычно в таких случаях сухо формулируют медики, тяжелые.

Бандеровцев положили почти полторы сотни. Плюс шесть танков и девять бронемашин попроще.

Подошедшее подкрепление окончательно отогнало нацбат, и больше они на этом участке активничать не пытались.

Лейтенант Веремеев – впрочем, уже капитан – потерял руку и глаз, но выжил. Старшину Коршунова вытащили практически с того света; трижды за время операции он проваливался в клиническую смерть.

– Этого парня во что бы то ни стало мне спасите, – не то приказал, не то взмолился полковник Сергеев, командир бригады, в состав которой входил взвод Веремеева. В госпитальной палате его фигура казалась неправдоподобно огромной. – Он три танка завалил и две БМП, причем половина – немецкие…

– Н-не я… – прохрипел голос с койки.

– Тише, тише, – засуетилась совсем молоденькая медсестра. – Вам нельзя говорить!

– Погоди, сестричка, – остановил ее Сергеев. – Он же не уймется. Старшина, что значит «не я»?

– Танк и бэху мы… правда… – Коршунов не столько говорил, сколько хрипел. – «Леопард» и «Мардер» – это Мишка…

– Какой еще Мишка?

– Пацан… местный… Там… остался…

– Старшина там по тебе горюет, а ты тут рядышком? И, говорят, уже вставать пытаешься?

– Он очень хорошо восстанавливается, – затараторила сопровождавшая Сергеева медсестра. – Руку и обе ноги ему практически из кусочков собирали, и прямо на удивление все срастается. Дети вообще быстрее взрослых встают на ноги, только…

– Только неправильно это, когда дети воюют, – остановил ее полковник.

– А меня теперь в суворовское возьмут? – Мишкин голос звучал еще не слишком твердо, но глаза уже горели азартом.

– Ходить заново научись, торопыга, – засмеялся Сергеев. – Если нормально восстановишься, возьмут. И орден дадут, Веремеев написал ходатайство на представление тебя к ордену Мужества. И деньги тебе причитаются… за два-то взорванных танка изрядно выходит.

– Я, что ли, из-за денег? – буркнул Мишка.

– Никто и не говорит, что из-за денег. Но – положено. Ты герой, а героев, знаешь ли, награждают. Но у меня для тебя еще одна награда есть. Ну или подарок, что ли.

– Да зачем, что я…

– Ты глянь сперва, – Сергеев бережно протянул Мишке рамку, под стеклом которой разместилась фотография. Старая, пожелтевшая: паренек возраста Мишки рядом с неправдоподобно огромной, в полтора его роста, винтовкой.

– А почему края волнистые?

– Так обрезали в сороковых-пятидесятых годах прошлого века.

– Когда Отечественная война была? А что это за… дурында?

Полковник усмехнулся:

– Великая Отечественная, да. А эта, как ты выражаешься, дурында – ПТРД, противотанковое ружье Драгунова. Взято на вооружение в сорок первом и до появления «Тигров» и «Пантер», предшественников нынешних «Лопардов» и «Мардеров», справлялось с любым типом немецких танков. С «кошками» было труднее, но при удачном попадании и они горели за милую душу.

– Оно правда такое здоровенное?

– Два метра, весит семнадцать с лишним кило, отдача такая, что и взрослые в синяках ходили.

– А… мальчик…

– Это, Миш, мой дедушка. Был «сыном полка» в истребительно-противотанковом батальоне. В сорок втором, когда танки Гота рвались к Сталинграду, подносил снаряды… И вот на второй день битвы, притащив очередной ящик, увидел, что стрелять – некому! Все убиты! А к позиции идут танки. Немецкие танки…

– И он… с этой… с этим… ружьем? Которое два метра и почти двадцать кило?

– Именно так. Заменив обоих бойцов расчета, открыл огонь. Раненый, оглушенный, продолжал стрелять.

– И… попадал?

– Пока не подошло подкрепление, уничтожил три немецких танка и самоходку.

– Вдвое больше, чем я сумел, – насупился Мишка.

– Так и танки те были послабее, чем «Леопард». С этой «кошкой» даже опытный противотанкист не всегда справится.

– Мне Бог помог, – серьезно сообщил мальчишка. – И… хорошо, что я… сумел. Не хуже вашего дедушки. Правда?

– Самая что ни на есть истинная правда. Сумел. Выстоял. Справился. Потому я этот снимок и принес. Пусть у тебя будет. Когда будет что-то не получаться или загрустишь, погляди и вспомни: ты – настоящий мужчина. И твои внуки будут тобой гордиться. Как я горжусь своим дедом.

Привет с небес

…и тогда самолет немного снизился – и покачал крыльями над залатанной крышей маленького домика. Потому что там жили Вера, Надежда и Любовь…

Стены, твердо простоявшие не один десяток лет, вздрогнули – слишком близко раздался взрыв. Оконные стекла со звоном лопнули, рассыпаясь. По крыше застучало что-то, громко, словно гроза принесла гигантский град.

Не гроза.

Маленькая Люба закричала, заплакала; двенадцатилетняя Надя прижала ко рту кулачок, но в глазах ее плескался тот же ужас, что у восьмилетней сестренки.

– Тихо, дурехи! – голос шестнадцатилетней Веры звучал спокойно. – То не у нас, то на станции.

Ей тоже хотелось закричать, зарыдать, спрятаться – хоть под кровать. Но – нельзя. С тех пор, как в двадцатом году отца и мать унесло ураганное воспаление легких, она стала старшей. Главой семьи. Пришлось стать. Иначе дорога была одна: в детский дом, да не в один – в разные. Наверняка в разные. Сперва Вера боялась, что придут и заберут насильно. Но над миром бушевала пандемия, и всем, похоже, было не до трех сирот. Дом стоял на самой околице,