Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

Бог весть, как были устроены те волокуши, но тащить на покрывале и вправду оказалось легче.

– В дом же нельзя… – прошептала Надя, когда они были уже совсем рядом.

– Какое в дом! Давайте в сарай!

Ни коз, ни даже кур у девочек не было: что толку заводить, все равно «бандеры» отберут. В сарае, что когда-то служил сеновалом, с довоенных времен сохранились брикеты комбикорма. Утягивающие их веревки подгнили, полопались, и девочки накопали в плотной массе норы-хованки. В них играли, но чаще прятались, когда очередной бандеровский патруль шастал по поселку в поисках, чего бы еще стащить у «нищих донецких». Не найдя, злобились: выгоняли из дома, заставляли бежать… а сами стреляли. Когда попадали, когда нет – мародеры нередко на ногах-то толком не стояли, – но тут уж как кому повезет.

Вера, Надя и Люба предпочитали прятаться.

Одну из хованок быстро раскопали, расширили, устелили внутри парашютной тканью, прихваченной из ольшанника, и уложили в эту «берлогу» так и не пришедшего в сознание капитана Москалева.

– Вер, что такое горячка? – тихо спросила Надя. – Ну… ты шепчешь «проклятая горячка»…

– Лихорадка, – с горечью объяснила Вера. – Чувствуешь, какой он раскаленный?

– Но мы же перевязываем, промываем и самогоном де-зин-фи-ци-ру-ем.

– Кабы одна рана была, ну две-три, может, и справился бы, а его вон как посекло. В госпитале его бы антибиотиками по самую маковку обкололи, а мы даже напоить толком не можем.

– Там… эти… – в сарай заглянула Люба, которой доверили следить за окрестностями.

Уже наутро после спасения летчика в поселок прибыла рота нацбатовцев – искали пилота «СУ-шки», взорвавшей эшелон со снарядами, а перед тем разбомбившей подготовленную к эвакуации технику. «Бандеры» приехали злые, обыскивали и дома, и подворья.

– Надь, останешься с ним?

Та кивнула, забираясь в хованку, которую девочки раскопали пошире, иначе ни напоить, ни раны обработать, ни перевязать. Обняла горячее тело, закрыла ладошкой рот, чтоб не застонал ненароком, и принялась тихонько напевать колыбельную, которую когда-то пела ей мама.

Вера с Любой едва успели подняться на крыльцо, когда во двор вошли, пинком распахнув калитку, трое. Да еще собака. Овчарка. У Веры похолодело все внутри – а вдруг учует? Ведь ее специально для этого привели, так?

– Ой, какая собачка! – кинулась к ней Люба, любившая всех животных, будь то кошки, собаки, козы или коровы. И те платили ей взаимностью. Всегда.

Овчарка была старая, седая, на ласку маленькой Любы отозвалась охотно, даже играть начала.

Вера пригласила незваных гостей в дом и даже выставила на стол двухлитровую банку самогона. Девочки делали его из полудикой свеклы, которую собирали на заброшенном с пятнадцатого года поле, и использовали как жидкую валюту. Золотой запас. Эта банка была последней. Но как иначе отвлечь проклятых вояк?

Угощение, да еще портрет Шевченко в папахе, что повесила в простенке мама, учительница поселковой школы, настроили незваных гостей на мирный лад. Изрядно «наклюкавшись», они лениво обошли двор, пару-тройку раз скомандовали собаке «Ищи», но та, покрутив головой, только гавкала в ответ так же лениво: мол, нет здесь ничего.

На следующий день один вернулся… действительно один, без напарников и собаки:

– У меня внучка такая же, – сказал он, протягивая Любе две мятые конфетки. – Мне бы к ней, да где там! Шоб они там погорели на своей Банковой вместе со своим контрнаступом…

Почесал затылок, окинул взглядом Веру, вздохнул:

– Тебе сколько? Пятнадцать?

– Шестнадцать.

– Ладненькая выросла… – он опять вздохнул. – Ты… это… вот чего… на улицу пока не высовывайся, не ровен час… ну… кому невтерпеж… я-то не обижу, а мало ли. А к вам сюда больше не придут, я… ну… короче… не придут, я сделаю. Только сами никому не говорите, что я приходил?

– Вер, а, Вер, эти-то, похоже, уходят, – Надя потянула сестру к окну. – Гляди!

Еще вечером мимо домика по проселку, сохранившему кое-где советский асфальт, тянулись довольно плотной цепью разномастные машины: «пикапы», армейские джипы, БМП-шки и просто обшарпанные легковушки – все с желто-синими флагами.

Сейчас же за окном, к которому опять прилипла Надя, шли бэтээры с российским триколором.

Колонна – это была именно колонна, не вчерашняя разнородная стая – двигалась медленно. Первой шла машина с миноискателем.

Верино сердце забилось больно и неудержимо. Спрятанный в сарае летчик не только не пришел в себя – лихорадка усилилась, раны покраснели и распухли.

Выскочить? Остановить? Попросить помощи? Ведь это же наши!

Она прикусила губу, понимая: наши-то наши, но они – солдаты. А тут выскакивает прямо на них непонятно кто. Может, она – диверсант, прикинувшийся мирным населением…

И тут увидела на одной из машин знак Красного Креста. Из переднего люка виднелась голова водителя в залихватски сдвинутом берете.

Не помня себя, Вера вылетела из дому, ринулась в калитку, чуть не под колеса, и замахала руками:

– Стойте! Стойте!

БТР притормозил, парень в берете усмехнулся:

– Чего тебе, пигалица? Потерпи, скоро полевая кухня подтянется…

– Нет, нет! У нас… у нас… летчик! В сарае! – в ужасе, что машина с красным крестом сейчас двинется дальше, Вера едва не разрыдалась.

– Летчик? – непонимающе нахмурился парень. – Какой летчик? Почему в сарае?

– Наш, наш летчик! То есть российский! У него звезда на шевроне! Его над станцией сбили, когда он эшелон разбомбил!

Водитель скрылся в люке, но почти сразу появился:

– Фамилия как? Да не твоя, летчика!

– Н-не знаю… – растерялась Вера, мысленно кляня себя: вот растяпа, когда перевязки делала, почему даже не подумала поискать по карманам документы? – Он точно летчик! Он на парашюте лежит!

Из БТРа меж тем выбрались несколько человек. Водитель выпрыгнул последним:

– На парашюте, говоришь, лежит? Ничего не понятно, однако веди, показывай своего летчика.

– Там, в сарае, он в комбикорме закопан…

– Закопан? – водитель помрачнел. – Мертвый?

– Нет-нет-нет, он живой, живой! Только без сознания до сих пор! Мы его там от бандеровцев прятали, они искали… даже с собакой…

– Давно прячете? – деловито спросил боец постарше. – То есть давно без сознания?

– Пятый день, – Вера шмыгнула носом. – Вроде не сильно раненый, но горит весь…

– Точно Москалев! – чуть не подпрыгнул еще один десантник. – Говорил его техник, что не мог Славка просто так пропасть!

– Не сильно раненый – это как? – перебил его тот, постарше, похожий на Чехова, только без бородки – должно быть, военврач.

– Осколками его посекло… И, наверное, контузило, я не зна… – голос Веры осекся сам собой, горло перехватило.

– Веди быстро! Кузьмин, полный набор – и за мной! Потом разберемся, Москалев не Москалев… Хотя похоже… – он уже шагал за Верой, бормоча: – Лихорадка… Без сознания… Если сепсис, счет на часы, кабы не на минуты…

– Точно не хотите на «материк»? – неприметный мужчина в вылинявшей форме был немного похож на того военврача. – Жильем обеспечим, подъемные выпишем, в школу пойдете…

– Не, – Вера замотала головой. – Мы уж тут, тут мама с папой… лежат. И тихо