Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

них сразу в нее выстрелил. Твой, мол, клуб? Значит, ты и виновата.

Постреляв по телевизору, по шкафам, куда попало, они выгнали детей на улицу, следом через заднюю дверь вышвырнули тело Гошиной мамы. И повесили на клуб амбарный замок. В детдоме Владик Гошу не запомнил; может, и жил мальчишка у знакомых.

Несколько месяцев спустя в клуб согнали всех жителей поселка и вывесили над входом жовто-блакитный транспарант «День української культури», с которого спускались черно-красные полотнища. Такими же задрапировали сцену, слева и справа повесили крысиные морды Бандеры и Шухевича… это украинские нацисты, которых было велено чтить как героев, после Великой отечественной они сбежали на Запад… правда, это их не спасло. Ну да речь не о них.

Сильно размалеванные девки в веночках с лентами читали, завывая, Шевченко, Лесю Украинку и еще какие-то дикие стишки; облачившиеся в шаровары боевики под хриплый магнитофон плясали гопака: демонстрировали «украинскую культуру».

Желающих аплодировать не нашлось, люди сидели как на похоронах.

Ведущий – тот самый офицер, что застрелил Гошину маму, – не выпуская из рук уже ополовиненной бутылки, потребовал, чтобы зрители тоже внесли свой вклад в празднование…

И на сцену поднялся Гоша.

Он заговорил на чистейшем украинском языке, куда более правильном, чем у любого из бандеровцев, которые изъяснялись даже не на суржике, а на западенской «говорилке», щедро уснащая ее матом. Глядя в упор на покачивающегося ведущего, Гоша сказал, что хотел бы исполнить гимн.

– Да что же это деется? – одиноко вскрикнула в зале какая-то женщина. Быть может, это у нее жил Гоша все эти месяцы, быть может, она была его родственницей, а может, ее просто ужаснуло происходящее. Все знали, что Гошину маму застрелил вот этот, с мутными глазами…

Офицер, однако, ничего не понял и милостиво кивнул. По мановению его руки парубки в шароварах и девки в веночках разошлись по углам, освободив центр сцены для маленького исполнителя.

У Гоши был очень хороший голос. Он звенел в маленьком поселковом клубе, как не звенят и лучшие арии в Ла Скала. Он взмывал ввысь, как сокол, и падал вниз на бандеровцев, как молния:

– Россия – священная наша держава,Россия – любимая наша страна.Могучая воля, великая слава —Твое достоянье на все временя!Славься, Отечество наше свободное,Братских народов союз вековой,Предками данная мудрость народная!Славься, страна, мы гордимся тобой!

Бандеровцы словно оцепенели. Кто-то выстрелил, промазав спьяну. Девки завизжали и кинулись прочь со сцены.

А Гоша, словно и не слыша выстрела, продолжал петь:

– От южных морей до полярного краяРаскинулись наши леса и поля.Одна ты на свете! Одна ты такая —Хранимая Богом родная земля!

И зал… откликнулся эхом:

– Славься, Отечество наше свободное,Братских народов союз вековой,Предками данная мудрость народная!Славься, страна, мы гордимся тобой!

Голос, два, три, десять… сто? Люди поднимались, словно что-то тянуло их вверх, и подхватывали знакомую мелодию; многие не знали слов, но все равно подпевали! Только Гошин голос, высокий и звонкий, уверенно и четко выговаривал, выпевал гордые и светлые эти слова, окруженный многоголосым хором.

Бандеровец-ведущий крутил головой, как загнанная крыса. Хор голосов, казалось, отнимал у него воздух, давил, не давая вздохнуть…

До пистолета он все же дотянулся – и принялся палить в Гошу…

А тот продолжал петь, даже падая:

– Широкий простор для мечты и для жизниГрядущие нам открывают года.Нам силу дает наша верность От… чиз… не…

Захрипев, голос умолк. Тело Гоши безжизненно вытянулось на щербатых досках сцены.

Но другие голоса продолжали:

– Так было, так есть и так будет всегда!Славься, Отечество наше свободное,Братских народов союз вековой,Предками данная мудрость народная!Славься, страна, мы гордимся тобой!

И люди – безоружные, но словно проснувшиеся, освободившиеся от тяжелого сна – двинулись на сбившихся в жалкую кучку иуд. Бандеровцы сперва пытались стрелять, но люди все надвигались, подхватывая и занося для удара стулья. И негодяи дрогнули… и сбежали через заднюю дверь. Ту самую, через которую когда-то выбросили тело Гошиной мамы….

* * *

Олин папа откашлялся:

– Мне хотелось бы закончить так, как заканчивается «Сказка о Мальчише-Кибальчише»: «И похоронили Мальчиша на высоком берегу…» Но я не знаю, где его могила. И фамилии не знаю. Но обещаю – и вам, и самому себе – мы непременно узнаем и фамилию его, и где он лежит. И памятник поставим. Потому что именно этот Гоша – самый смелый.

– Почему он не убежал? – всхлипнула кудрявая Ника, лучшая художница в классе.

– Ты что? – буркнул сидевший рядом мрачный Руслан, сжимая кулаки. – Куда убежишь, когда кругом враги? Да еще родителей убили. Я бы вообще с гранатой на них… Если бы граната была… А он и без гранаты…

– Моя мама с Кубани, – сказала вдруг Ангелина Сергеевна, отвернувшись к окну. Она говорила негромко, но слышно было всем. – Ее маме, моей бабушке, когда началась Великая отечественная, было лет пять. Фашисты заняли станицу и принялись искать евреев, их немало было, эвакуированных из Молдавии, с Западной Украины. Один мальчик из эвакуированных везде ходил со скрипкой, он просто волшебно играл. Бабушка рассказывала, сперва над ним смеялись – разве могут мальчика звать Мусей? Это же девчачье имя! Но он так играл, что через пару дней уже никто не насмешничал, только слушали. Когда гитлеровцы подошли уже близко, многие эвакуированные двинулись дальше. Но Мусин папа был врач, он выхаживал раненых в полевом госпитале. Вот только не всех можно было вывезти… и он остался.

Пинкерзоны была их фамилия.

Госпиталь фашисты обнаружили сразу, под него приспособили большой амбар. Пришли и всех, кто там был, прямо от дверей перестреляли. Но это им было неинтересно. Порыскали по хатам, по сеновалам, по сараям, согнали всех евреев, кто убежать не успел, и повели на майдан. Ну, на площадь то есть. Станица большая была, вот на площади перед церковью их и собрали. Мусин папа – он хорошо говорил по-немецки – чуть не на коленях умолял отпустить хотя бы детей. Но офицер в черной форме его оттолкнул… и застрелил. Мусина мама бросилась к телу – он и ее застрелил.

И тогда Муся – бабушка рассказывала, он был такой бледный, что даже глаза побелели, – шагнул к этому офицеру. Скрипочку свою показал. Он всегда с ней ходил. И сказал что-то, тоже по-немецки, наверное, его отец учил, да и в школах тогда, в основном, немецкий преподавали. Бабушка, конечно, мала еще была, но поняла, что вроде просил мальчик о чем-то.

Офицер засмеялся и рукой махнул. Разрешил, мол.

Муся скрипочку на плечо положил, глаза к небу поднял, смычок над струнами тоненький-тоненький, ровно щепочка. И заиграл… гимн Советского Союза.

Немцы опешили. Или не сразу поняли, что именно мальчишка играет. Но евреи, которых согнали смотреть, как их расстреливать станут, все поняли. Может, их намеревались, как в Бабьем Яру, живыми в землю закопать, как