Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

– И монастырь взорвали… – прохрипела пересохшим горлом. – И помолиться негде. У меня-то… – она вцепилась в край столешницы, прижимая к нему два обгорелых обрывка.

– На-ка вот водички глотни, – Маргарита подсунула ей кружку.

Воду Маша выпила жадно. Но обрывки иконы не выпустила, спрятала за пазуху, к самому сердцу. Воодушевленная Маргарита опять потянула соседку за собой и всю дорогу бормотала, словно дитя малое уговаривала:

– Пойдем, пойдем, тут рядышком совсем…

– Подходи, православные! И неправославные тоже подходи! Никого не обидим, всех накормим! – зазывал парень за пластиковым столом, где раздавали гуманитарку. К нему змеилась небольшая очередь.

Маша очереди словно и не заметила, бросилась к столику, не отводя глаз от стоящей на нем небольшой иконки:

– Можно? – взмолилась она. – Мне больше ничего не надо, можно, я возьму?

– Да берите, конечно, – солдатик протянул ей икону. – Только и еды возьмите, одним святым духом сыт не будешь. А вы, товарищи, не волнуйтесь, всем хватит.

Очередь, впрочем, не возражала. А Маша словно не слышала.

– Вы с ней? – спросил боец у Маргариты, сноровисто складывая банки и брикеты в белый пакет с российским триколором. – Паек-то для нее возьмите, а то бабушка, кажись, немного не в себе. Не обижайтесь, я понимаю, тут у вас кто угодно свихнется… – он покрутил ушастой головой и сунул ей пакет.

– Какая она тебе бабушка, – горько усмехнулась Маргарита. – Меня младше, тебя чуток постарше. Просто… Мужа ее ТЦК забрали две недели тому. Вот и… – она хотела развести руками, но те были уже заняты, так что лишь пожала плечами.

– Ясно-понятно, – он опять покрутил головой, шмыгнул носом. – Знаете что, вы у комендантских спросите. Фамилия-имя-отчество известны? Вот и спросите. Мы много пленных берем. Вдруг и он? Если что, подходите, мы еще недельку тут простоим. Меня Петром кличут, позывной Ангел.

– Вы, наверное, и вправду ангел. Спасибо вам, – кивнула она. – Пойдем, Марусь, – та так и стояла столбом, прижимая к груди обретенную икону и глядя куда-то вверх. Губы ее слабо шевелились.

От ближайшего перекрестка был виден разрушенный монастырь. Там, где под небом даже в ненастную погоду сиял крест главного монастырского храма – теперь бежали лишь облака. Легкие, радостные… пустые. Маргарита отвернулась – и вдруг застыла на месте.

У следующего за перекрестком дома – рукой подать – стояла военная машина. Может, БМП, может, БТР, Маргарита за все эти годы так и не выучилась их отличать. Над приземистой грязно-зеленой черепахой вился трехцветный российский флаг. Непонятно откуда выскочила девчонка – совсем мелкая, лет, может, пяти – хотя с вечным нынешним недоеданием могла быть и постарше, может, и школьница. Грязная ладошка сжимала три хрупких стебелька – пролески, они же подснежники. И где только отыскала?

– Дядьку, – подбежала она к кучковавшимся между домом и машиной людям в камуфляже. – А вы точно москали?

– Флажок видишь? – засмеялся один. Девочка кивнула. – Ну так кто же мы, как думаешь?

– Ой, ну слава Богу! Чого вы так долго? – затараторила она, мешая русские и украинские слова. – Мы вже вас чекалы-чекалы, а вы… Ой, – она вспомнила про зажатый в руке букетик. – Вот. То вам.

– Да где ж ты их отыскала-то? – раздается еще один голос. – Снег же еще…

– Та ни, где снег, а где… тут близенько… вот, – она сует цветы кому попало.

Тот, что показывал на российский флаг, вытаскивает из подсумка шоколадку:

– На вот и тебе гостинчик.

– Дякую, – чинно отвечает девочка и, повернувшись к дому, звонко кричит: – Выходьте скорийше! То правда наши! Прыйшлы, нарэшти прийшлы! Наши!

Но не светлая эта сценка остановила Маргариту. За спиной малявки, за машиной с флагом возле низкого подвального окна следующего дома согнулись двое солдат. И что-то из этого окна достают.

Нет, не что-то – кого-то!

Одна темная фигура, вторая… потом появляется женщина в замызганных штанах и куртке, потом еще одна темная фигура…

– Маруся, ты тоже видишь? Или мне мерещится?

Та поворачивается – и глаза ее распахиваются так, что и не понять, как на лице-то поместились.

– Сестры! Матушка Сергия! – она опрометью кидается к одной из фигур, на груди которой заметен большой крест. Та, ласково ее обняв, качает головой.

– Отошла матушка Сергия, еще осенью отошла, в подвале-то стыло, вот и сгорела от пневмонии в одночасье, – монахиня крестится, подняв глаза к небу. – Пришлось мне на ее место заступить. Я теперь матушка Иоанна. А тебя я что-то не припомню… ты к службам-то ходила ли?

– И к службам ходила, и на исповедь, и к святому причастию, – Марусин голос осекается.

– Погоди… – матушка Иоаннна хмурится, словно пытаясь припомнить.

– Мария она, – подсказывает Маргарита. – Славика ее тцкшники забрали, она за две недели в старуху превратилась, не узнать.

– Ничего не узнать… – бормочет Маша. – Ничего не осталось… – и на ее щеках, не очень чистых, кажется, за две недели она ни разу не умылась, появляются две светлые дорожки.

– Поплачь, чадо, – матушка Иоанна гладит ее по голове. – Поплачь. Да только как же это ничего не осталось?

– Ничего… – повторяет Маша. – Даже храма больше нет.

– Люди остались, – говорит игуменья. – Храм – это лишь камни. Бог в людях живет, в сердцах их. Вот соберемся, поищем на развалинах, может, иконы какие под завалами отыщем.

– Иконы? – голос Маши звучит почти как когда-то. – Они мои иконы сожгли! А мне солдат дал! Вот, – она протягивает матушке Иоанне иконку.

– Богородица Семистрельная, – задумчиво произносит та. – Нет-нет, оставь, мне не нужно, Он и так со мной. Помолишься дома. И о сожженных иконах не плачь. Бог не в них, он в сердцах человеческих.

– Нет у них сердец, – бормочет Маша. – Они иконы сожгли, храм взорвали…

– Храм мы восстановим, не печалуйся. А те, что его взорвали да иконы твои сожгли, у них сердец, может, и нету. А если и есть, то каменные, неживые. Бога они туда никогда не пускали. Потому и ходят вроде и говорят – а сами уже мертвые. Мы-то свой храм поднимем, а эти – сами давным-давно развалины, и храмы их душ вряд ли возродятся.

– Бог их накажет, – почти зло говорит Маруся.

– Они сами себя уже наказали, – уточняет игуменья. – И храм взорвали, потому что Бога боятся не так, как люди, а как… звери, быть может? Люди боятся Бога огорчить, а эти – прогневать. Наказания боятся. И кощунствуют от этого страха. Гнева Божьего боятся, кары Его – и проверяют: если молнией их сверху не покарает, значит, не очень-то и страшно. Но Бог им ответит. Они торжествовали победу над камнями и деревом, и сами будут повалены, как гнилые деревья и подточенные стены. Не плачь больше, чадо, у нас еще много работы. Иконы отыщем, не плачь, видишь, одна к тебе уже вернулась.

– Вернулась… – тихо повторяет Маша. – Почти как у меня была, только стрелы не такие…

– Это