Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

– Рассказывать-то особенно нечего. Обычный рейд, сходить и вернуться. Бывают, конечно, всякие… неожиданности, но в целом – нормальная работа. В этот раз надо было пройти между двумя опорниками и проникнуть в жилую застройку. Жилая застройка – это не значит, что там просто люди живут. Там дома, которые бандеровцы превращают тоже в укрепления, а жителей сгоняют в подвалы и специально в них держат для прикрытия. И в этот раз такая же подлость. Поселок возле Славянска, в нем детский дом. А в детском доме обосновались нацбатовцы. Воспитанников заперли. Это у них тактика «живой щит». Мы же не они, мы не можем нашей артиллерии передать координаты, чтоб очередное гнездо с землей сровнять. Там же не только выродки, там люди. А тут вообще – дети. И две воспитательницы с ними. Ну бандерву мы положили, детишек вытащили, обеспечили безопасный коридор. А сами их отход прикрывали. И уйти уже не смогли. Застряли. Надолго. И нас пытались оттуда выкурить. Атака за атакой. А мы – что ж, мы отбивали. Эти их прапоры с «волчьими крюками» мне до сих пор снятся…

– Это как свастика? – перебил подобравшийся поближе Руслан и ойкнул, смутившись.

Но Олин папа не рассердился, и даже Ангелина Сергеевна замечания не сделала.

– Точно так, – кивнул Ежов. – Тоже у Третьего рейха скопировали. Но, как вы все знаете, третий рейх завершил свои наполеоновские планы абсолютно бесславно, Советский Союз раздавил гадину. И нынешних нацистов мы добьем, не сомневайтесь. У меня к ним теперь свой счет. Почти вся моя группа там полегла… – уверенный голос на мгновение осекся, и даже, кажется, в глазах блеснули слезы.

– Добьем, – уже прежним голосом сказал Ежов. – Потому что они… Не знаю даже, как объяснить… Когда перестрелка, не поймешь, а когда до рукопашной доходило, становилось ясно – они настолько ненормальные, а многие еще и под наркотиками, что перестали уже быть людьми, превратились в роботов.

– Как терминаторы? – выкрикнул сзади кто-то из старших.

– Да ну, какие из них терминаторы. Големы на глиняных ногах. Зомби. Вроде двигаются, а сами уже мертвые… Жутко, по правде говоря. Но до рукопашной не так часто доходило, мы их раньше останавливали. Нацбат, который в этом детдоме базировался, укрепился грамотно, и арсенал там имелся солидный. Вот только с едой было… не очень. За водой мы по ночам вылазки делали, опасно, но терпимо. А вот еда… Консервы нашли, но не так чтоб много, сухари, перловку. Потом… – Ежов замолк ненадолго, раздумывая, нужны ли все подробности, и решил, что рассказывать, как ловили крыс, не стоит. Дети все-таки. – Кубик рафинада на день – это когда запасы тамошние еще не все подъели. Потом мешок картошки, завалявшийся в подвальном углу за снарядными ящиками, обнаружили. Дохлая уже, вялая, проросшая – но это была еда! Когда картошка закончилась, мы из этого мешка повытряхнули все ростки, их тоже съели. Петрович – это у него позывной такой, потому что он из Питера, зовут его по-другому, – про Ленинград рассказывал, у него бабушка была блокадница. Говорила, они обойный клей варили и даже ботинки кожаные. Мы кожу с дивана пытались обдирать, а она паленой резиной воняет, искусственная. Вари не вари, не еда. Но, в общем, как-то держались. Дом Павлова, конечно, вспоминали, ну, тот, что в Сталинграде не давал немцам к Волге прорваться. Мы-то, конечно, никакого стратегического направления не перекрывали, но что ж теперь, сложить лапки и помереть? Опять же те нацики, что нас атаковали, они же, значит, в других местах не появятся, нашим тоже подмога. Мы их там много положили. Хотя под Новый год уже ни на что уже и не надеялись. Голодный солдат много ли навоюет? А у нас то один, то другой в голодные обмороки валились. Сорок два дня вообще без съестного были. Ну и чтоб не просто так там подыхать, мы все заминировали, чтоб, когда совсем уже никак будет, дождаться атаки посерьезнее и рвануть – вместе с живой силой противника. Мы же не знали, что наши Славянск в клещи берут. Вот и до этого поселка добрались. На нас в это время опять бандерва поперла. Наши услыхали, что впереди по направлению атаки бой идет, несколько, хм, удивились. Навалились… а мы уж к архангелу Гавриилу в гости собирались. Ну… вот. Нациков смели, к нам пробились – и глазам не поверили. Нас сразу в госпиталь… меня сам капитан Сокол на руках тащил, да еще шутил, что невеста его на свадьбе и то больше весила. У меня уже в глазах то и дело темнело, боялся до госпиталя не дожить, обидно было бы. И, возвращаясь к самому первому вопросу: конечно, было страшно. Но это не тот страх, от которого хочется голову под одеяло сунуть. Это какой-то другой страх. Боишься, что тебя сомнут – и дальше прорвутся. Поэтому надо было стоять…

Пока Олин папа говорил, «воробушки» придвигались все ближе и ближе и концу рассказа окружили его со всех сторон, переместившись со стульев на пол. Маленький Саша Проскурин оказался возле Толика, забыв про сестру – во все глаза глядел на Настоящего Героя.

– Вы, наверное, самый смелый… – тихо, почти шепотом, проговорил он.

– Самого смелого человека, которого я знаю, звали Гоша, – покачал головой Олин папа. – Может, Игорь, может, Георгий… Вроде бы ваш ровесник или на год постарше.

– Он был из этого детдома? Из тех, кого вы спасли?

– Нет. Я его никогда не видел. Про него рассказал мальчик как раз из наших освбожденных, Владик, кажется. Еще одна из воспитательниц кое-что добавила. Владик-то маленький был, а уж в четырнадцатом году, когда бандеры Славянск заняли, и вовсе. Поэтому Владик рассказал, как запомнил, а запомнил он главное, а не фамилию и прочее.

Гошин папа работал на автобазе, мама заведовала поселковым клубом. Гоша в школу пошел. Обычные люди. И тут пришли нацисты. Славянск был одним из первых городов, который попытался дать им отпор. Гошин папа погиб, защищая город, Гоша с мамой остались одни.

Вскоре на улицах поселка появились листовки о том, что Донецк и Луганск держатся, что засевших в Донецком аэропорту «киборгов» бьют, о котле под Дебальцево… Бандеровцы остервенело разыскивали – кто посмел?!

И однажды ворвались в клуб, где Гошина мама на стареньком видике крутила для детворы мультики. Детей бандеровцы просто отшвыривали в сторону – ну да, вдруг вон в той тумбочке, перед которой сидит Владик… да, пацан это запомнил, – вдруг там листовки.

И нашли.

Вряд ли их прятала Гошина мама. Но самый главный из