Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

— Молодцы! Держитесь до конца! — почти крикнул генерал и опустился на стул. Прищурившись, он посмотрел на штабных офицеров. Те смущенно переглянулись.

— Выходит, что с этой вышки вы дальше нас увидели, товарищ генерал, — признал свою ошибку полковник Павлов. Комдив промолчал. Он снова внимательно наблюдал в бинокль за полем боя.

К генералу поднялся полковник с танковыми эмблемами на погонах.

— А-а, танковый бог, — приветствовал его комдив. — Вот сейчас-то ты нужен.

— Мне, кажется, пора начинать.

— Пожалуй. Помогите Баталину и Гунько. Им тяжело.

* * *

— Огонь! — самому себе скомандовал Гунько. Он исполнял сейчас обязанности командира и наводчика последнего орудия.

Раздался выстрел, со звоном вылетела стреляная гильза, и возле гусеницы головного танка взвился сноп огня и черного дыма. Танк вздрогнул и остановился. Гунько продолжал стрелять. Удачным выстрелом он поджег и второй танк.

...Летит из-за реки, тяжело шелестя в воздухе, тяжелый снаряд, отсчитывая последние секунды жизни последнего орудия. Взрыв потряс воздух. Оглушенный Гунько вскоре очнулся, посмотрел вперед. На поле догорали немецкие танки. Но некоторые машины, уцелевшие от огня артиллерии, продолжали ползти от берега. И в этот момент Гунько увидел лавину советских танков, с глухим урчанием вырвавшихся из рощи.

...Стремительной, разящей была атака советских танкистов.

* * *

До Гунько отовсюду доносились стоны раненых, полузасыпанных землей. Он подходил вместе с уцелевшим ефрейтором, каждому помогал, как мог, пристально всматривался в лица погибших товарищей. Вот вцепился в свои пепельные волосы и облизывает окровавленные губы пожилой сержант. А вот бездыханный, с красивыми белыми зубами молодой солдат. Рядом с ним, запрокинув назад голову, лежит наводчик орудия. А неподалеку будто заснули в обнимку два молоденьких офицера — командиры взводов. Под обломками перевернутой взрывом пушки — командир второго орудия.

— И салют-то нечем отдать. Ни одной пушки не осталось, — огорченно вымолвил ефрейтор.

— Ничего, — тихо сказал Гунько. — Москва всем отдаст салют. Никого не забудет... А ведь немцы-то не прошли. Не прошли! — И обессиленный опустился на землю, закрыв голову руками.

* * *

— Что с вами, товарищ старший лейтенант? — услышал Гунько густой голос Забарова. Разведчики в изодранных маскхалатах один за другим тянулись по траншее.

— Вот видите, что случилось, — как бы извиняясь, сказал Гунько и торопливо растер горячей ладонью слезы на смуглых и горячих щеках.

— Да, невеселая картина, — согласился Забаров. — Но и вы тут дров наломали, — он кивнул в сторону догоравших немецких танков... — А мы вот ведем пленных к генералу.

— Ком, ком! Шнелль, говорю! — Ванин подтолкнул вперед пленных немцев.

— Только троих живых и нашли. Остальные все дохлые...

Гунько долго сверлил глазами стоявшего впереди немца и вдруг размахнулся, чтобы ударить его, но тут же опустил руку.

* * *

— Аким, — позвал Сенька своего друга. — У меня для тебя подарок есть, — он вынул из кармана очки с блестящей золотой оправой. — Получай, друже, да благодари своего верного приятеля Семена Прокофьевича. Я вон у того, который без пилотки, одолжил.

— Хорошие очки, с золотой оправой, — похвалил Аким и вернул очки немцу.

— Вот сердобольная интеллигенция! Для тебя же старался. Свои-то ты потерял, а без очков, поди, ни черта не видишь! — набросился на него Ванин. — Попался бы ты им!

— Так мы же не фашисты, — спокойно возразил Аким.

— Не фашисты мы — это да, — ошеломленно бормотал Ванин.

Потом он сощурил свои кошачьи глаза, подошел к немцу.

— Ви гейт?

— Вас, вас?

— Ви гейт? Оглох с перепугу-то! Как дела, спрашиваю?

— Шлехт, — выдавил немец.

— Вполне согласен, — с удовольствием подтвердил Сенька. — Дела ваши, действительно, шлехтовые. Одним словом — капут!

— Капут! Капут! — хором забормотали немцы.

— Благодарю за полезные сведения! — И, сплюнув, Ванин отошел от пленных.

Гунько задумчиво и даже с какой-то глубокой грустью смотрел на немецких солдат.

* * *

— Ездовой, старик, кажется, с вашей роты там в траншее лежит, — сообщил Гунько.

— Кузьмич! — в один голос воскликнули разведчики и бросились к окопу. Кузьмич лежал, словно неживой, в уголках рта — запекшаяся кровь.

— Кузьмич, миленький, Кузьмич, — припал к нему Сенька.

Кузьмич приоткрыл тяжелые веки, узнал:

— Вы... ребята?

— Мы... Мы. Ты ранен! Понимаешь, ранен!

— Нет, не ранен я, ребята... Внутрях у меня жила не выдержала... Испить бы... Я быстро в справу войду.

Зубы его забили дробь о горлышко фляги, подставленной Алешей Мальцевым.

— Ты, сынок, в балку бы сбегал, — попросил его Кузьмич, — там я конягу свою оставил. Небось ошалела, милая, вишь, страсть-то какая. Человеку выдержать ее трудно, не токмо животине... Постойте, постойте, — вдруг взволновался старик. — А сумка... сумка моя где?

— На что она тебе сдалась? — не выдержал Сенька.

— Там... там Глаша... карточка ее там.

— Ладно, Кузьмич, поищем, сейчас найдем, — успокоил его Аким.

Сумку быстро нашли.

— Большое спасибо, ребята, — немного окрепшим голосом поблагодарил Кузьмич.

* * *

Из штаба прибежал посыльный.

— Сведения, что ли, требуют? — устало спросил Гунько.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. О боевом и численном...

— По всей форме?

— Так точ... — перехватив иронический взгляд офицера, посыльный замялся. — В общем, сводку о потерях требуют... Начальник-то штаба убитый. Снаряд в блиндаж угодил.

— Ну что ж... вот гляди... орудий ни одного, из людей двое здоровых, десять раненых. Остальные убитые. Так и доложи. А писать мне не на чем. Да и писаря вместе с бумагами завалило. — Гунько показал на глубокую воронку, из которой торчало несколько расщепленных осколков бревен.

— Есть доложить — вся батарея погибшая!

— Как, как ты сказал? — Гунько потемнел.

— Погибла, говорю, товарищ старший лейтенант, батарея-то ваша. Орудий ни одного...

— Это кто же тебе сказал, что она погибла? Нет, солдат, ты так не докладывай... Кто тебе дал право так говорить о моей батарее? Она жива и будет еще долго жить. Ведь фашистов-то мы остановили! Слышишь, жива батарея! Жива!

* * *

Около раненной осколком снаряда в заднюю ногу лошади — Кузьмич и ветеринарный фельдшер.

— Вы подумайте, товарищ доктор, —