Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

— Где она?

— У меня на дворе поставили, нечистый бы их взял. А в хату набилось их, что и ступить негде. Натаскали кур, вот жарить заставляют.

— Где ваша хата?

— А через два дома отсюда.

— Спасибо вам, мать!

...Скоро Аким докладывал Шахаеву:

— Я предлагаю, товарищ сержант, такой план. Вы здесь, на окраине, поднимите шумок. Я воспользуюсь этим, проберусь к бензовозу и сожгу его.

— Что ж план, пожалуй, подходящий, — подумав, сказал Шахаев.

* * *

Скоро женщина услышала в другом конце села два гранатных взрыва и бешеную автоматную стрельбу. Немцы, сидевшие в хате, похватали автоматы и выскочили на улицу, направляясь в сторону перестрелки.

Двор опустел. Только огромной тушей чернел бензовоз. К хате колхозницы подбежал Аким. Поняв в чем дело, женщина заторопила его:

— Пали, родной, пали! Мне и хаты не жалко!

— Скорее уходи отсюда, мать!

— Пали же! — колхозница побежала через улицу.

Раздался взрыв. Мощное пламя выплеснулось в черное небо. На улице, освещенной пожаром, появились немцы. Стрельба вспыхнула где-то совсем близко.

— Не попался бы, бедненький, — прошептала женщина.

* * *

Аким отбежал в огород и остановился: захотелось еще раз увидеть горящий бензовоз. И тут немцы заметили его, стали охватывать со всех сторон. Он видел их перебегающие фигуры.

— Это, кажется, конец, — спокойно прошептал Аким, поднял автомат и дал длинную очередь. Двое немцев упали.

Враги ответили огнем. Аким кинулся в подсолнухи, он углублялся все дальше и дальше. Но вот — тупой удар в спину.

— Убит, — прошептал он. — Обидно...

Где-то рядом защебетали воробьи. Щебет их сменился словно колокольным звоном, но и этот звук стал затухать. А потом и вовсе стало тихо.

* * *

Перед Наташей — дневник Акима. Страницу за страницей перелистывает она, почти ничего не видя заплаканными глазами. Вот стихи. И звучит голос Акима:

Так почему же я один

Среди родных, среди друзей

Остался жив и невредим?

— «Жив и невредим», — машинально повторяет Наташа. А голос Акима продолжает:

В раздумье вспомнил я тебя,

Увидел море синих слез.

Да, это ты спасла меня

В пучине битв и страшных гроз.

— Спасла, спасла, — плечи девушки затряслись, она уронила голову на дневник.

Я гордый вызов дал войне

И по-солдатски его нес.

В дороге ты светила мне

Сияньем золотых волос.

Я помню тот противный звук,

В ознобе затряслась земля...

У смерти из костлявых рук

Тогда ты вырвала меня.

Наташа не могла дальше читать. Она подошла к окну. Во дворе стояли двое: Ванин и еще какой-то неизвестный ей солдат. Солдат, видимо, пытался пройти к ней, а Сенька не пускал его:

— Ну, куда ты идешь?

— Чирей у меня.

— Тоже мне болезнь!

— Пусти.

— Не пущу! Пойми ты, дурья голова, не до тебя ей час. Друг у нее погиб, а ты со своим чирьем. Пойди к Кузьмичу, он тебе колесной мази даст. Говорят, здорово помогает.

Наташа, отойдя от окна, снова стала читать стихи.

Когда я, раненный, кричал,

В бреду ведя с врагами бой,

Ты, как горящая свеча,

Всю ночь стояла надо мной.

Когда по мокрой злой земле

Ползли мы ровно десять дней,

С тобою же казалась мне

Земля и суше и теплей.

И даже в миг, когда мороз

Звенел, кровь в жилах леденя,

Твоих пылающих волос

Костер обогревал меня.

Мне кажется, что я с тобой

В огне совсем не уязвим

И что не быть тебе вдовой,

Как многим сверстницам твоим.

Из блокнота выпала какая-то бумажка. Наташа наклонилась и подняла ее:

«В партийную организацию

от ефрейтора Ерофеенко Акима Тихоновича

ЗАЯВЛЕНИЕ...»

Ниже листок оставался чистым.

Наташа резко выпрямилась, смахнула слезы, привела порядок прическу.

— Кто ко мне, товарищи? Пусть зайдет! — крикнула она в окно.

* * *

— Что с тобой, Семен? — спрашивает капитан Крупицын.

— Черт знает что. Вот тут ерунда какая-то, — ткнул Ванин себя в грудь.

— Слышал я о вашей ссоре с Акимом.

— Угу, не увижу его больше. Решил, поди, что я плохой товарищ... издевался над ним.

— Ерофеенко был прав в одном, — капитан Крупицын положил на плечо Ванина руку, — мы не фашисты, и их методы ведения войны нам чужды и ненавистны, как чуждо все бесчеловечное. Нельзя, Семен, валить в одну кучу убежденных фашистов и немцев обманутых. Кто знает, может, когда-нибудь они тоже построят у себя новую жизнь и встанут в один ряд с нами.

— Что же я, к примеру, должен делать, когда на меня прет цепь немцев? — запальчиво заговорил Ванин. Сидеть и ждать? Ведь все фрицы как фрицы, в плоских касках с чертенячьими рожками, в зеленых мундирах, — разберись, который из них убежденный, а который нет. Пока будешь разбираться, они тебя прихлопнут. Доказывай потом, что ты не верблюд.

— В бою добряки вовсе ни к чему, — посуровел Крупицын. — И Аким это понимал. В бою он был храбрым и беспощадным. Подумай об этом, Семен.

* * *

— Очень неудобно девчатам в армии. Все с любовью лезут. А мне никто, кроме Семена, не нужен — вот и все. Я за своего Семена зенки могу повыцарапать. Конечно, мы тоже солдаты...

Но Наташа задумалась о чем-то своем.

— А ты, знаешь, Наташа, мой Семен пропал, — вдруг сообщила Вера.

— Как пропал?

— Опять