Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

важнейших постов в партии и правительстве. Будучи секретарем ЦК ВКП(б) по идеологии, первым секретарем Московского горкома и обкома партии, он также являлся заместителем наркома обороны СССР, начальником Главного политуправления Красной армии, руководителем Совинформбюро и, что самое главное, входил в ближний круг Сталина.

Мелькнула шальная мысль: а что, если попросить помощи у него? Рискованно, конечно, обращаться к высшему руководству страны через голову местного начальства, но ведь другого выхода нет!

Все еще боясь передумать, Тамара села за старенькую пишущую машинку и отстукала первые строки письма:

«Секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову А.С. от директора Новгородского краеведческого музея Константиновой Т.М.

Глубокоуважаемый Александр Сергеевич! Прошу извинить за то, что обращаюсь к вам лично, но к этому меня вынуждает крайняя необходимость…»

Она писала о растерзанном фашистами Новгороде, о гибнущих памятниках мирового значения, об украденных оккупантами реликвиях. Вспомнив, с каким интересом Щербаков слушал ее рассказ о памятнике «Тысячелетие России», обрисовала и горестную судьбу этого монумента. Закончила письмо так:

«Древний Новгород и его памятники символизируют наше славное Отечество, за которое сражаются на фронте наши доблестные воины и героически трудятся в тылу советские люди. Потерять памятники истории – значит потерять нашу память. Допустить этого никак нельзя, ведь лишенный исторической памяти народ перестает быть народом. Прошу вас оказать содействие в спасении великого культурно-исторического наследия нашего города».

Подумав, сделала приписку:

«Александр Сергеевич! Вы меня помните? Это я проводила для вас экскурсию, когда вы еще до войны приезжали к нам в Новгород».

2.

…Рабочее утро секретаря ЦК начиналось затемно. После короткого, неспокойного сна на диване в служебной комнате отдыха Александр Сергеевич Щербаков тщательно побрился, с неодобрением разгадывая в зеркале свое оплывшее от хронического недосыпа лицо, выпил стакан крепкого чая с лимоном и выкурил первую папиросу. Курил он почти постоянно и только «Беломорканал» фабрики Урицкого. Однажды, в подражание вождю, попробовал перейти на «Герцоговину Флор», но они показались ему слишком слабыми.

Нечеловеческие нагрузки военных лет начинали сказываться на здоровье, к сахарному диабету прибавилась сердечная аритмия, но Щербаков по-прежнему поражал окружающих своей невероятной работоспособностью. Ненавидевший его Никита Хрущев распускал слухи, будто бы Щербаков постоянно подхлестывает себя алкоголем, хотя прекрасно знал, что это ложь. Сталин не терпел пьяниц, а Щербаков был на постоянной связи с вождем и в любую минуту должен был быть готов к личному докладу по самому широкому кругу вопросов, будь то ситуация в Москве или на фронтах.

Уже на третий день войны Сталин поручил Щербакову возглавить Совинформбюро. Началась жестокая заочная схватка с Геббельсом, и если поначалу «гений пропаганды» брал в этой схватке верх, то теперь инициатива и на этом фронте полностью перешла к нам. Направляемый умелой рукой мощный поток информации (а также искусной дезинформации!) растекался по бесчисленным газетам, радиостанциям и мировым информационным агентствам, поддерживая боевой настрой в наших рядах и порождая уныние в стане противника.

На рабочем столе Щербакова уже ожидали своей очереди папки с корреспонденцией и свежими сводками Совинформбюро. Письмо из новгородского музея поначалу не привлекло внимание секретаря ЦК, и он уже хотел отложить его в сторону, но, дочитав до конца, призадумался. Мысли автора были удивительно созвучны его собственным мыслям. Покопавшись в своей бездонной памяти, Александр Сергеевич вспомнил молоденькую сотрудницу музея в розовом берете, которая так вдохновенно рассказывала о древнем Новгороде.

Чутье опытного аппаратчика подсказывало Щербакову, что на идеологическом фронте, за который он нес ответственность перед Политбюро и лично Сталиным, назревают важные перемены. Нечто подобное уже происходило в первые дни войны, когда вероломное нападение Гитлера заставило партию и государство стремительно поменять всю официальную идеологию, пересмотреть исторические оценки, налаживать разорванные отношения с Русской православной церковью, восстановить патриаршество.

Взамен «Интернационала», считавшегося неофициальным гимном Советского Союза, Сталин поручил Щербакову заняться созданием нового, патриотического гимна. Дело это оказалось не только ответственным, но и невероятно трудоемким. Ни один из множества вариантов, представленных соблазненными обещанными высокими наградами советскими поэтами и композиторами, не нравился Щербакову, пока на глаза ему не попался текст, сочиненный фронтовыми корреспондентами Михалковым и Эль-Регистаном, на который идеально легла исполненная державной мощи музыка Александрова. Сталину текст тоже понравился, и он лично занимался его редактированием.

На банкете в честь авторов гимна Сергей Михалков так лихо опрокидывал рюмку за рюмкой, что Сталин посоветовал ему не налегать на спиртное, сказав, что иначе с ним будет неинтересно разговаривать. При этом Михалков нисколько не терялся в присутствии вождя и с воодушевлением читал ему свои стихи. Щербаков с усмешкой вспомнил ходившую тогда байку о том, как кто-то из отчаянно завидовавших Михалкову поэтов ехидно сказал ему: «Ну и говно ты сочинил, Серега!» На что тот, слегка заикаясь, невозмутимо ответил: «Говно не говно, а слушать будете стоя».

Ох уж эта мне писательская братия! Щербаков хорошо изучил эту публику еще в 30-е годы, когда он фактически управлял писательским Союзом, заменив больного Горького. И все же он испытывал к литераторам дружескую симпатию. Лучшие из них обладали не только талантом, но и чутким сердцем, в котором жила любовь к матери-Родине. Михаил Шолохов, Александр Фадеев, Илья Эренбург, Евгений Петров, Михаил Матусовский, Александр Твардовский за годы войны, отложив писательское перо, стали блестящими военными корреспондентами.

…Настенные часы пробили шесть. Из ожившего радиоприемника грянул гимн. Хотя Щербаков был в кабинете один, он слушал его стоя и, только когда стихли могучие аккорды, снова вернулся к письму новгородской музейщицы.

Сам не чуждый аппаратной интриги, Щербаков догадывался, что его враги станут упрекать его в отступлении от коммунистических идеалов, «патриархальщине» и даже русском национализме. Стоило ему однажды намекнуть главному редактору «Красной звезды» Давиду Ортенбергу на то, что в редакции главного печатного органа Красной армии работает непропорционально много евреев, как к нему тотчас приклеили ярлык антисемита. И это при том, что в ближний круг секретаря ЦК входило немало евреев, начиная с диктора Юрия Левитана, с которым у Александра Сергеевича за годы войны сложились почти товарищеские отношения.

Чтобы преодолеть сопротивление партийных начетчиков и доктринеров, понадобится поддержка видных историков, которые могли бы подсказать, что из прошлого надо взять с собой, а от чего отречься. Впрочем, особых иллюзий насчет историков питать не следовало. Многие из них утратили способность мыслить самостоятельно. О таких говорят: чем зарядишь, тем и выстрелят. Сказывалось наследие недоброй памяти академика Михаила Покровского, которому приписывали фразу: «История – это политика, опрокинутая в прошлое».

…В памяти Щербакова всплыли далекие воспоминания. Актовый зал Института Красной профессуры, где он тогда учился, был набит до отказа. Все с нетерпением ждут выступления академика Покровского. Еще