Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

с ним побродили по Замоскворечью, куда он всё-таки в конце жизни чудом переехал, продав квартиру родителей на Щёлковской и найдя нереальный сегодня вариант в девятиэтажке, поездили по советской родине от Валдая и Питера до Литвы и Грузии. Земля ему пухом…

Здесь встречались мы с моей будущей женой Галиной – селигерским турбазовским подарком, которая приходила порой пешком через весь центр Москвы из коммуналки на Колхозной площади ко мне, когда уезжали родители, сюда же переехала она в крошечную комнату, которую выделил нам кооператив «Советский труженик», когда съехал сосед дядя Гриня, прилежно учившийся за стеной играть на баяне в зрелом возрасте до сведения соседей с ума. После первого семейного отпуска на столь памятном Селигере Галка пошла в женскую консультацию на Полянке и вышла в слезах: «Я беременна». Мне предстояли экзамены в Литинститут, где прошёл я со стихами творческий конкурс, но вуз не только не освобождал от армии, но даже утратил дневное отделение (Хрущёв решил, что писатели должны взрастать в трудовой среде, а учиться заочно), хотя я всё равно не мог уже жить на крошечную стипендию. Так что предстояло идти в армию, а тут ребёнок… Но не гробить же здоровье и первенца! Жена привезла родившегося Диму в армию ко мне в Борисоглебск, когда ему шёл пятый месяц: я кончал школу младших специалистов-радистов, косвенно продолжив специальность старшего брата, и куда могли дальше послать – неизвестно, вплоть до ГДР. А вышло ближе к Москве – в Новомосковск, где мне как отличнику Советской армии и асу эфира дали вскоре первый отпуск. Но прибыл я в парадной форме со значками уже не на Кадашевскую набережную, а в незнакомый прежде район – Перово, ехал от метро «Измайловский парк» на 7-м автобусе мимо лыжной базы, куда мы на занятия из техникума добирались и считали как москвичи, что это уже пригород. А тут ещё дальше – в безликие пятиэтажки…

Так что Москва для меня – это прежде всего Замоскворечье вплоть до Донского таинственного монастыря, с давними могилами, и не менее загадочного Даниловского монастыря – с тогдашней колонией для несовершеннолетних; Кремль за каналом и рекой, видимый даже из-под арки подворотни; Парк культуры имени отдыха, как мы шутили, с бесконечным катком на всех аллеях и летними забегаловками; Стрелка, где занимался я академической греблей, изуродованная ныне монстром Церетели и почему-то закрытая для москвичей; улица Горького с Пушкой и кафе «Молодёжное», где обсуждали мы техникумовские дипломы про синхронно-следящий привод и в шахматы играли за чашкой чая (!), Тверской бульвар с альма-матер – Литинститутом, Сретенка, по которой ходил на свидание с будущей женой, напевая песню Визбора «Волейбол на Сретенке», а потом в созданный журнал «Русский дом» в монастырском здании; Пушкинский музей, куда водил в детстве на Волхонку всех гостивших родственников, но они интересовались не мумиями да импрессионистами, а экспозицией подарков Сталину (где они сегодня, кстати?); Машиностроительный техникум напротив сказочных Крутиц, где впервые познал я в начале 60-х упоительный успех на конкурсе молодых поэтов (позже там стала преподавать главная их лирическая героиня – Женя Красавцева, которая и отнесла мои стихи на конкурс в Литинститут); Историческая библиотека на крутой улице Забелина, где я впервые открыл «Поэтические воззрения славян на природу». Да много, конечно, памятных заветных мест, где трудился, влюблялся, печатался, снимал телепрограммы, кутил, играл в рулетку с судьбой, но глава эта сознательно и пусть ограниченно – только про наше с Колей Замоскворечье, про самый московский, истинно русский район столицы, из последних сил сохраняющий облик свой и дух. Повторю слова поэта и критика Аполлона Григорьева. Эти осколки земской жизни застал и я, они, как учителя и дороги по Отчизне, как семья, где многие мужчины были не последними солдатами России, предопределили мою человеческую и писательскую суть. Говорят, что в Москве сегодня – всего около 4 % коренных москвичей, сколько из них читает книги – неведомо, но я пишу и эту московскую книгу без всяких издательских договоренностей, потому что должен запечатлеть, как могу, Родину облаков. Они зарождаются над Замоскворечьем и уплывают в бесконечность. Во всех книгах и справочниках упоминается, что Николай Бобров родился в Пензе, но родители привезли его маленького в Москву, он учился в Бауманском районе, в школе на Большой Почтовой, которую не оставил и после переезда на Кадашевскую набережную. Ездил, а чаще ходил отсюда пешком через мост и дальше, чтобы побыть со своей юношеской любовью – Ириной Старичковой. Отсюда же его, первокурсника Химико-технологического института, и в армию проводили поздней осенью 1939 года, как и меня ровно через 25 лет. Только Колю ждали другие испытания…

Да, место моего рождения – станция Кучино Московской области, как я уже упоминал, место крещения – Николо-Архангельский храм возле станции железной дороги, не доезжая до Салтыковки, а вот припоминаемое детство, школьные годы и яркая юность прошли в Замоскворечье. Здесь я учился в Старомонетном и в 1-м Кадашевском переулке, познал начальные уроки жизни и первую любовь, отсюда начинал первые походы по берегам Москвы-реки, ездил в техникум на Зацепу, а потом в Литературный институт, где стал самым молодым студентом. Наконец, с Кадашевской набережной ушел в военкомат и в армию, чтобы вернуться уже в спальный, нелюбимый район Москвы – Перово. Но Замоскворечье не отпускает своих сынов.

Лучшая картина на Замоскворечье – музей под открытым небом – открывается с Кремлевского холма. Самое точное описание с высоты птичьего полета оставил Лермонтов в ученическом очерке «Панорама Москвы», где он запечатлел вид на Замоскворечье с колокольни Ивана Великого. Этот издревле обжитой район опоясан, как подковой, излукой Москвы-реки и параллельного ей Обводного канала, проведенного на месте естественного рукава. Выход к воде с трех сторон света и двойная водная преграда, которая отрезала его в половодье от остальной Москвы, поддерживали ощущение и построение какой-то особой слободской жизни, которая царила здесь с ХVI века. Стрелецкая, Толмацкая, Овчинная, Кузнецкая, Садовническая слобода держались обособленно, каждая имела свое управление, главный храм, чтила свой праздник. Самой крупной была Кадашевская слобода, где жили царские ткачи и мастерицы полотняного дела. Жители слободы, поставлявшей ткани ко двору, имели особые привилегии и не несли налоговых повинностей. Потому и построили они самую роскошную и изящную церковь Воскресенья в Кадашах – замоскворецкую свечу, вошедшую в мировые учебники архитектуры как образец московского барокко. Под ее сенью и вырастал я в конце двора по Кадашевской набережной, 26, в доме-кооперативе «Советский труженик», в полуподвальной квартирке с соседями. Двор моей школы был за