Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

столицы, которую он превозносил: «В Москве всякий приезжий, посмотрев исторические достопримечательности, невольно проникается русским духом. В Москве всё русское становится понятнее и дороже… Через Москву волнами вливается в Россию великорусская народная сила, которая через Москву создала государство Российское». Положа руку на сердце, признаемся, что вливается в столицу сегодня через чиновничьи кланы и криминальный мир, через купленные рынки, должности и прописки. Такие волны не созидают Москву и государство Российское, а убивают их! Даже по внешнему виду это заметно: исторические достопримечательности сносятся, искажаются безвкусными среднеевропейскими новоделами или застятся безликими офисами, дорогими уродливыми домами с башенками. Те, кто не понимает красоту и не чувствует духа Москвы, талдычат: «Москву теперь не узнать», а я грустно добавляю: «Вот это-то и страшно…»

Злободневность обширного и не сходящего со сцен репертуара Островского (в эпоху безоглядного наступления капитализма сразу несколько театров поставили «Доходное место» и «Бешеные деньги», как уточнил в разговоре со мной покойный Андрей Миронов, выступивший режиссером: «Бешенные бабки»; сегодня многие театры принялись ставить «Горячее сердце», где действуют охальники и пьяницы – эх, гуляй и тони, Русь!) объясняется не только высочайшим мастерством, естественностью и богатством речи, но и народностью взгляда на вечные характеры и столкновения, неизбывной надеждой на победу пушкинского начала. Кстати, речь Островского на открытии памятника Пушкину по глубине и яркости ничуть не уступает слову Достоевского. Поразительно, что этот добродушный, глубоко порядочный, по-детски увлекающийся человек, любивший актеров, но читавший свои пьесы гениально, выступал как беспощадный обличитель нагло богатеющей, идущей к власти буржуазии, вырождающегося циничного дворянства, невежественных и духовно убогих бюрократов-чиновников, купцов – самодуров и пьяниц. Всех осмеял, заклеймил, вывел на чистую воду, а пьесы дышат любовью к Человеку и России. Загадка! Но объясняется она просто – самим складом таланта и жизни гения. Островского представляют больше как бытописателя, а он обладал не только здоровым юмором, восхищавшим Григорьева, но и тончайшим психологизмом, необыкновенным историческим чутьем и лирическим даром. Директором Дома-музея на Малой Ордынке многие годы была Лидия Постникова, с которой мы, оказывается, учились в одной школе № 12 в Старомонетном переулке, бродили по общим заветным уголкам.

Конечно, Коля успел полюбить то, настоящее Замоскворечье, его самобытность и патриархальность, контрастирующую с державной мощью кремлёвского ансамбля, золотыми куполами и рубиновыми звёздами за Болотом и Москвой-рекой. Эта трепетная любовь при взгляде с высоты – и в письме чувствуется. Но и наше Замоскворечье, уверен, теперь считает его своим славным, достойнейшим сыном… Хотя в нынешней Москве невозможно представить, чтобы на Кадашевской набережной, на стене дома № 26, гостиница там, не гостиница, появилась мемориальная доска: «Во дворе этого дома жил и ушёл отсюда в армию Герой Советского Союза Николай Бобров». В любой другой столице Европы представляю, а в столице победившей России – нет. До чего же надо довести страну под все речи о патриотизме…

* * *

Пыльный двор наш не казался раем,

Хоть необычайно хороша

Поднималась прямо за сараем

Церковь Воскресенья в Кадашах.

А под нею в форме полинявшей

Со стены смотрел мой старший брат,

Обо мне и слыхом не слыхавший,

Но моей беспечной жизни – рад.

Это я теперь уж вспоминаю

Трудный быт, подвальное жильё,

Но, идя Москвою, твёрдо знаю:

Что моё – то уж навек моё.

Никуда от памяти не деться,

И судьбу за то благодарю,

Что всегда из подворотни детства

Видел Кремль, врезавшийся в зарю!

Мою страну – убивают

Страна эта, по официальным известиям, лежит прямо против Кремля, по ту сторону Москвы-реки, отчего, вероятно, и называется Замоскворечьем.

Александр Островский – из «Записок замоскворецкого жителя»

Написал целую книгу о стране, лежащей напротив Кремля, «Родина облаков», о нашей малой родине – о самом московском районе Москвы, да простится невольная тавтология. Эти территории, к югу от Кремля на высоком холме с бором, были низинными, заболоченными и неухоженными. Об этом до сих пор напоминают топографические названия местности – Болотная площадь, например, или Балчуг, что по-татарски означает грязное место. Это – самое тёплое место в Москве…

Начиная с XII–XIII веков в излучину Москвы-реки потянулись ремесленники, мелкие торговцы, стрельцы, садовники. Память об их жизни в Замоскворечье (которое изначально называлось Заречье) хранят такие места, как Садовническая набережная, Стремянный переулок, Кожевническая улица. В Толмачевском переулке жили толмачи – так раньше называли переводчиков. По Большой и Малой Ордынкам везли дань в Орду, на Новокузнецкой жили кузнецы, как и на Кузнецком мосту возле Неглинки. Помимо русских людей в Заречье селились и люди пришлые – из Орды. Так появилась улица Татарская. Еще одна версия возникновения названия этой улицы гласит, что раньше тут была Татарская слобода, где жили казанские торговцы. В Кадашевской слободе, где взрастал автор этих строк, делали не кадушки, как написано во многих путеводителях, а ткани для царского двора. Это ткацкое производство в Кадашах так и называлось: Кадашевский Хамовный двор. Полотно изготовляли со сложным художественным рисунком, но и рисунок судьбы слободы тоже причудливый: ведь, судя по топониму, ткачи устроили слободу на месте забытой слободы бондарей, изготовлявших кади. Есть еще народная версия, связывающая название местности с жившими здесь татарскими судьями – «кади». А историк Забелин и вовсе решил называть слободу Каташево, так как ее жители занимались катанием полотна для беления. Как бы там ни было – это древнейшая ремесленная слобода. Конечно, мы вырастали в ней, учились в двух школах – мужской в Старомонетном (тоже говорящее название) и женской в 1-м Кадашевском переулке, гоняли голубей в тихих, незаасфальтированных дворах и не понимали сполна, в каком древнем и уникальном районе живём. Понимание пришло позже, когда судьба разбросала нас по безликим Зюзиным и Перовым…

Между Большой Полянкой и Пятницкой улицей притаился от бурных эпох, от столичных преобразований и разрушений крупный городской массив, сохранивший в основных чертах планировочную структуру древней Москвы (сравнение современного плана этой части Замоскворечья с первым геодезическим чертежом столицы – планом Ивана Мичурина, свидетельствует как о незначительности изменений, так и о том, что подобной сохранности всей системы уличной сети не имеет ни один другой район города). Центр этого массива образует церковь Воскресения в Кадашах – застройка как будто наращивалась вокруг нее последовательными слоями. Именно такая система группировки домов слободы объясняет расположение переулков, современному человеку кажущееся сложным и запутанным. Теперь это «распутывают» – безжалостно сносят исторические кварталы!

Так,