Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

Нет, мое перо бессильно перед величием переживаний и чувств, охвативших всё моё существо… Еще несколько кругов над противоположной оконечностью Москвы, и самолеты садятся на… на Центральный аэродром. Около двух часов я дышал одним воздухом с тобою, наслаждался этой мыслью, а голова шумела, напряженно переваривая всё виденное и пережитое, впивая его навеки. Я не имел возможности даже позвонить по телефону, вообще отойти от машины. Каждую минуту могли вылететь, да и одежда не позволяла (она у нас одна и зимой, и летом). Не хотелось прощаться с родиной, тянуло туда, в сердце ее. Но… Прощальный круг, и прощай Москва. Может быть, надолго, но… не навсегда! Мы еще увидимся!»…

Разве этот отрывок из письма молоденького участника парада на Красной площади – не проза? Он вздыхает: моё перо, мол, бессильно. Но я, как старый редактор и преподаватель журфака, читающий километрами корявый лепет нынешних «мастеров пера», чувствую, что Коля, вернись он с войны, обогащённый немыслимым опытом, с его любовью к людям, к среднерусской природе, к песне, литературе и героической истории мог бы стать замечательным писателем. Увы… Самолёт его вынырнул из облаков, угодил под зенитный огонь и скрылся в дыму и пламени. А уходил он в армию из Замоскворечья, которое я называю Родиной облаков.

…Над замерзшей в крещенские морозы Москвой-рекой простиралось пронзительно-синее небо. Мы шли с маленьким сыном в вязанной под будённовку шапке по Большому Москворецкому мосту, который ещё и в горячечном бреду никто не требовал переименовать в честь застреленного политика, к снесённой, любимой всеми приезжими гостинице «Россия» на встречу с друзьями. Вдруг Дима остановился и, показав рукой на десять дымящих труб МОГЭСа, закричал: «Папа, вот где рождаются облака!» И правда – в ясное, бездонное небо густо вываливались плотные клубы отработанного пара и, даже уходя шевелящейся громадой в Замоскворечье, долго не таяли в морозном воздухе. Родина облаков…

Так много лет назад сын подарил мне определение моей малой родины и название этой главы, а может, и будущей заветной книги, которая пишется, по существу, всю жизнь, складывается из нетающих, как эти клубы, воспоминаний. Один такой клуб – с тёмным наплывом и красным отливом – дума о старшем брате. Между Большим и Малым Каменным, Большим Москворецким и Чугунным мостами прошло моё послевоенное босоногое детство. Смешно звучит в устах горожанина, но мы бегали на Кадашевской набережной во дворе без асфальта босиком, так же, как и в сквер на не прославленной демократами Болотной набережной, где купались в фонтане напротив кинотеатра «Ударник», а порой и подальше ныряли – в коричневатую, пахнущую мазутом Москву-реку с гранитных ступеней у Английского посольства. Правда, там милиционеры таких купальщиков гоняли и, не обуваясь, было сподручней убегать. Однажды я и в ГУМ босиком направился, уж не помню, зачем, но болью врезалось в память, как кто-то мне наступил каблуком на пальцы. Здесь пролетела полуподвальная и беспечная школьная пора, когда меня из мужской школы № 12 в Старомонетном переулке, где учились сынки обитателей Дома на набережной, например курносый сын знаменитого тогда писателя Николая Вирты, перевели в соседнюю, за сараями, школу № 586, где начали мы учиться вместе с девчонками. Грандиозное событие в мальчишеской жизни! В пятом классе я безответно влюбился в спортсменку с тугими золотистыми косами Нину Богомолову, которая жила в 1-м Кадашевском переулке, рядом с важным зданием суда, и начал слагать первые стихи прямо в учебнике алгебры, между напечатанных формул. Потом, в седьмом классе, накрыла высокая влюблённость в русоволосую и недоступную Лену Гусеву из десятого класса – дочку знаменитого поэта и драматурга Виктора Гусева, которой я посвящал стихи, где уже проблескивали крупицы поэзии (нашёл недавно в бумагах тетрадку, читал со стыдом!), и передавал их, страшно стесняясь, в сквере у серого писательского дома в Лаврушинском переулке. Теперь там какой-то уродский фонтан с золочёными картинными рамами: мол, помните, что Третьяковка рядом, но за другим углом – никогда не закрывавшийся храм с таинственным названием Всех Скорбящих Радости, куда водила меня мама поставить свечку за брата…

После восьмого класса я, грезивший о литературе, всё-таки решил поступить в радиомеханический техникум на Щипке, за Зацепой, который окончил средний брат Толя. Ну, он-то с детства приёмники собирал, потом даже телевизор КВН спаял по схеме, а я-то? Но поскольку отец вышел на пенсию, нужно было помогать семейному бюджету хотя бы стипендией, а в техникуме Министерства обороны она была вдвое выше, например, чем в Литературном институте, как потом выяснилось. В Замоскворечье появились и первые закадычные друзья, почему-то евреи в основном. В школе – Саша Финкельштейн с фаюмскими глазами, который, помню, решительно пошёл к моему отцу, когда мы крупно поссорились с ним из-за его жадности. Спустился молча за мною следом по ступенькам в полуподвальную квартирку, заявился без спроса в накуренную комнату (батя курил короткие сигареты «Новые» с мундштуком – «Сигареты «Новые» – самые х…вые») и пожаловался: «Ваш сын не хочет со мной дружить». Отец, как мне теперь кажется, сам растерялся, а потом улыбнулся и развёл руками: «Что ж я могу поделать?» Визит окончательно нашу дружбу добил. А фамилия ярко запомнилась, потому что чуть позже появился анекдот: «Почему Карело-Финскую ССР сделали автономной? Потому что там осталось только два финна – фининспектор и Финкельштейн. Когда перепроверили, оказалось, что это – один человек. Ну, из-за одного шестнадцатую республику содержать…» В техникуме появились Боря Духон с улицы Кирова (теперь снова Мясницкая) и Миша Познер с Каширки. Легкоатлет Мишка любил приходить к нам в полуподвал, сражался допоздна с батей в шахматы (у меня он чаще выигрывал), всегда звал нас на дачу в Кубинку, после техникума стал работать на станции Фаустово, приехал на похороны отца, а потом куда-то пропал-растворился, а с ярым спартаковцем Борей мы иногда видимся до сих пор, он подарил мне на 70-летие в ЦДЛ свою книгу в серии ЖЗЛ о братьях Старостиных. Ну, и я задарил его томами к его 70-летию. Вот какие уже не молодые…

Ещё один, теперь покойный, самый близкий московский друг Олег Туровников сначала в нашу техникумовскую компанию не был вхож, потом мы сошлись на пристрастии к Москве и дальней дороге, к рыбалке и выпивке на любимом Селигере. Страшно не взлюбил он Духона да и вообще, работая после армии в первом отделе Министерства внешней торговли, подчёркнуто нёс евреев по кочкам, хотя потом как-то грустно сказал, захмелев: «Ну, кем мог быть по национальности мой дедушка-фельдшер из Туровска в черте оседлости?» Много мы