Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

примата, национального ограничения, по любой из них – русский не столько кровь (славянская, балтийская, угрофинская), сколько принадлежность к уникальной местности, речному краю, роду деятельности, то есть к выпавшей или выбранной общности, которая складывалась веками неустанного труда, страшных испытаний, самобытного творчества. В этом смысле можно спокойно воспринять письмо ученого из американской Атланты А. Панова, который вступил в обсуждение «Русского вопроса» на страницах «ЛГ»: «Ведь в генетическом плане не понятно, кто мы, русские, есть. Нужно учить людей, что мы суперэтнос, что лозунг «Россия для русских» звучит глупо и преступно». Прочитал это, почти согласился, пошел гулять и у памятника Ленину, подаренного городу земляком – народным художником СССР Н.В. Томским, встретил двух рушанок – курносых, кровь с молоком, в норковых несуразных и старящих шапках, в приталенных зимних пальто с припуском. Эх, вот сила и красота кустодиевская, русская, даже нелепым нарядам не подвластная! Стоп, как русская? Ты же в центре торговых да исторических путей, ведших к смешению племен, в колыбели суперэтноса, складывающегося веками… Наверное, так, но вот ужасно жалел, что фотоаппарата с собой не взял для нежданного этюда с бесспорным названием «Старорусские красавицы». Наверное, все-таки есть нечто более глубинное и победительное, чем плоская теория происхождения?

Вспомнил сразу, как после выхода «Толкового словаря…» Владимира Даля его однокашники и друзья (некоторые из них хлопотали о вручении Далю почетного диплома Дерптского университета и немецкой премии – русские университеты на великий труд не отозвались!) потребовали от признанного мастера словесности, Казака Луганского, как подписывал он художественные произведения, хранителя народного языка категорического ответа, кто он – русский или немец? Ответ Даля был весом и афористичен настолько, что стал краеугольным в бесчисленных спорах по острейшему национальному вопросу с бесплодными вычислениями «полтинников» или «чистокровных»: «Ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь предков не делают человека принадлежностью той или другой народности, Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежность его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. Я думаю по-русски». Не только филологически по-русски, как еще думает и пишет сам автор письма, но глубинно, с осознанием того, что русский – не столько национальность, сколько судьба. В этом смысле Россия, конечно, должна быть в первую голову – для русских, для тех, кто осознает себя частью ее судьбы до смертного часа, а не пребывает по тем или иным причинам-соображениям в «этой стране» или поучает из-за рубежа. Ничего глупого и преступного тут нет.

И это еще острее понимаешь на Русской платформе – скудной, продуваемой всеми ветрами, но столь дорогой для своих неприхотливых детей. Что с ними ни делают, как ни обманывают лживыми посулами, ни унижают безразличием, необъяснимой нищетой – выживают, работают и даже творят, думая по-русски, борясь с навязываемыми, чуждыми ценностями! Снова вспомню в заключение Михаила Пришвина: «В моей борьбе вынесла меня народность моя, язык мой материнский, чувство родины… Ничего с этим не сделаешь, и меня уничтожат только, если русский народ кончится, но он не кончается, а, может быть, только что начинается».

Не просто суперэтнос, а великий русский народ, с гордым именем которого перекликается название города на ладони равнины – Старая Русса! Один из лучших представителей этого народа – мой старший брат – не только отважный воин, но и замечательный сын. Вот ещё доказательство – письмо из Старой Руссы маме в места не столь отдалённые: «Дорогая мамочка! Получила ли ты от меня письмо с фотокарточкой? Получила ли ещё более ранние письма? Что меня крайне беспокоит.

Чтобы не повторяться, начну сразу рассказывать о себе. С некоторых пор жизнь моя стала несколько мрачной, приходится надеяться лишь на возможные поездки в Москву в мае и в очередной отпуск. Ничего существенного за этот период не произошло, москвичи стали понемногу забывать меня. Папа на письмо не ответил, Лида вообще молчит. Поздравил Толика, послал ему 30 рублей, и снова молчок. Что с ними, где они – аллах ведает. Кажется, быстрее да и подробнее будет узнать через тебя, несмотря на то, что от тебя до Москвы дальше в 4 раза, а до меня в 5 раз, чем от Руссы до Кадашей. Обидно. Сообщи мне что-либо о них!

Иринка пишет регулярно и так же регулярно передаёт тебе приветы. 6 февраля ей исполнится 20 лет, сегодня отважился и написал ей поздравительное письмо. Вот, пожалуй, и всё о себе. Здоровье не шатается, крепкое словом.

Очень рад за тебя, что ты избавилась от этих дров. Пиши о своей жизни подробнее. Есть ли в твоём распоряжении предметы первой необходимости: мыло, папиросы и т. д. И можно ли тебе их прислать? Обязательно об этом сообщи, только чур не обманывать. Если не получила карточку, сообщи, повторю попытку. Словом, буду бомбить до тех пор, пока не достигну цели.

Ещё хотел спросить тебя, не нуждаешься ли ты в 2–3 художественных произведениях. Можно было бы тебе их переслать. Всё-таки на неделю, да развлечение. Пиши обо всём, что тебе не хватает, и я, хоть не миллионер, но в несколько месяцев понемногу смогу кое-что тебе переслать. Не забывай, дорогая, что я получаю около 200 рублей, кроме того, деньги эти валятся между пальцев незаметно для меня. Знаешь сама мой характер. А еды мне хватает и без них по горло.

Сегодня выходной. Думаю сходить в кино и на репетицию. Занятий, как видишь, много. В рабочие дни приходится крепко работать. Чтобы оправдать доверие, которое мне здесь оказывают. Пока я на хорошем счету.

Да, мама, сообщи, как часто к вам приходит почта. Каким образом её доставляют?

Ну, будь здорова! Береги себя.

Крепко целую твой горячо любящий сын Коля.

2.2—41».

Снова читаю это письмо, и сердце перехватывает: собирается на свое курсантское довольствие и посылку собрать, и книги послать!

Образцовый сын…

Поручик кобринского полка

В этой главе пришло время рассказать о нашем отце – участнике легендарного Брусиловского прорыва, столетие которого отмечалось летом 2016 года. Не знаю, что батя успел рассказать Коле о своих фронтовых годах, а вот мне поведал до обидного мало. Я ведь родился у немолодого отца, который вообще после гибели старшего сына считал, наверное, неуместным повествовать о своей храбрости. Потому я и написал ещё в те годы, когда не было принято славить подвиг наших солдат в Первую мировую, стихотворение «Жизнь отца»: