Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

наше время: клирик этой церкви священник Александр Козырев не только сам ведет занятия в воскресной школе храма, но и является ответственным секретарем комиссии по религиозному образованию и катехизации Балашихинского благочиния. Настоятель храма, протоиерей Евгений Сидорычев – один из старейших клириков благочиния.

Вот сюда-то в 1944 году принесли меня крестить батя мой – бывший поручик Кобринского полка и дядя Витя, который тоже воевал в Первую мировую, а потом и Вторую мировую встретил в строю. Что из этого получилось? Читай мои стихи:

На родине – в Кучино

Как земляк – в музее принят,

Разговор легко низать.

Вдруг про «кучинский период»

Попросили рассказать.

Жил я в Кучино до года,

Вспоминать – напрасный труд,

Но бобровская порода

Проявилась даже тут.

Мой отец и дядя Витя

Понесли меня крестить,

Крепко выпив, извините,

И попу смогли налить.

Ну, потом служитель культа

Уронил меня в купель,

Я уже прощально булькал,

Был готов уйти отсель.

Но тогда мой бодрый дядя —

Бывший царский офицер

Подхватил меня, не глядя,

До принятья божьих мер.

Он в застолье, опрокинув,

Вспоминал на склоне лет:

«Помнишь кучинский период? —

Я ведь спас тебя, поэт!»

Спасибо, дядя Витя. Уверен: спас для того, чтобы хоть один из большой семьи мог рассказать, что мы, Бобровы – всегда были опорой и солдатами нации. Мы брали Карпаты и Румынию, мы защищали Ленинград, мы были всегда в строю и на передовой, а теперь какие-то рвачи, чужеродцы и проходимцы исковеркали и обгадили мою державу. Я ненавижу и Ельцина, и его наследничничков… Ты, офицер царской армии, с гордостью носивший на лацкане и два ордена Красного Знамени, даже не знаешь, что делается сегодня в нашей стране. Дядя Витя, мне не хватает тебя, моего бати, чтобы вы могли сказать честное слово, понести всех пигмеев по кочкам, как умели в Замоскворечье! Они уничтожают память и рассказывают мне про прошлое страны, где прославляли, мол, только одного героя. Но я ведь помню, как вы с отцом сидели над газетой «Правда» и с бесстрашной усмешкой подчёркивали цветным карандашом упоминания имени Сталина, говоря, что авторы хвалебных статей – идиоты, лизоблюды, что великий человек, выигравший Вторую мировую (а вы – участники легендарного Брусиловского прорыва просто и не могли не понимать роль Верховного!), не нуждается в их лести, и они только вредят ему. Теперь наследники этих же прихвостней поют осанну таким ничтожествам, что и упоминать – позорно. Дядя Витя, хохотни, как ты умел, скажи своё знаменитое «Ну, конечно, Сашок, ну, конечно!»

Я посвящаю эту книгу и тебе, дядя Витя, и отцу моему Александру Николаевичу, носившему в теле восемнадцать карпатских осколков, и старшему брату Коле – таланту и Герою русского народа. Я постоянно пишу, нахожусь в дороге, постигаю и отстаиваю Россию, даже вот издаю эту книгу – только ради Вас. В ней, конечно, хочу рассказать о подлинной малой родине себя. Москвича, да и брата Николая – о достопамятном, воспетом не в одной книге Замоскворечье. Но и брат – успел!

Родина облаков

Во всех донесениях и свидетельствах рокового дня гибели экипажа в июле 1942 года говорится об облачности и низком полёте уязвимого бомбардировщика Пе-2, а вот описание безоблачного, но такого горького весеннего дня 1941 года. «Приближается праздник 1 мая, день свидания с Москвой. Хоть с высоты посмотреть на знаменательные места, улыбнуться в ответ на молчаливое их приветствие, упиться мыслью, что ты здесь рядом, почувствовать эту горькую близость… словом, посмотреть! 12 часов и самолет взвился в лазурное небо. Курс на Москву. Промелькнул город Калинин, Клин, начались исхоженные, знакомые места; сколько раз я посещал эти реки, озера, леса, сколько верст избродил по этим местам! Видно на 35–40 километров вперед. Глаза напряжены. Еще не долетели до Химок, а из молока тумана медленно вырисовывается профиль родного города, столицы дум моих, мечтаний, воспоминаний, желаний. Вот она, красавица! Полтора года не видел я тебя, не ходил по твоим улицам, не наслаждался твоей величавостью! Полтора года не пожал я руки ни одному из дорогих мне твоих жителей, не смотрел в их ласковые глаза. Теперь ты передо мной. Еще несколько минут, и первые твои улицы будут вихрем пролетать под моей машиной. Вот и стадион «Динамо», его трибуны пусты, еще рано, сейчас все – в центре. Взор жадно ищет знакомые кварталы. Вот и улица Горького. Ее широкая мостовая сплошь покрыта черными крапинками – это москвичи. А справа – Арбат, там институт; рядом ЦПКиО. И все – точно на ладони. Кругом посмотришь – конца края не видно. Далеко в синеватой дымке скрываются окраины. Велика ты Москва!

«Сейчас над Красной площадью появятся самолеты. Уже слышится рев моторов», – торжественно звучит радио, и мой самолет – над Историческим музеем, на площадь медленно, сонно ползут тяжелые, неуклюжие танки.

Вот и Красная, рядом – Кремль. На часах 13 часов 31 минута (это на моих, в машине). «Медленнее, медленнее, – просит голос внутри бессердечную машину. – Дай упиться величественным зрелищем любимого города, освещенного ласковыми лучами майского солнца».

Промелькнула лента Москвы-реки с серыми поясами мостов. Сейчас Кадаши, родной дом. Вот и он… Сколько и печальных, и радостных событий связано с виднеющейся внизу мизерной коробкой. Никогда она не была она так дорога (может быть, и не будет), как в эти считанные мгновения. Хочется увидеть родные лица… на память пришла мамаша. Бедная, ее лицо полно мук, оно неузнаваемо. Образ ее заслонил Москву! Где она?

Но вот снова взор устремлен вниз. Там – Подольск. А душа неспокойна, не удовлетворена: еще не сделано самое главное. И самолеты, послушные ее движению, разворачиваются на Москву, плывут над шоссе Энтузиастов. Вот и знакомые две вечно дымящие башни. Грудь готова разорваться – впереди, чуть левее самое дорогое – знакомая группа домов. Как хорошо она выделяется с воздуха! Там Иринка, там ты… Понимаешь мое состояние? Какие-нибудь 3–4 километра разделяют нас. Хочется кричать: «Люблю! Слышишь, – люблю!» А снизу слышится: «Да! Тоже!»… Передо мною ты, я отчетливо вижу твои глаза, полные радостных слез, и чем дальше уносят меня самолеты, тем печальнее становится твой взор, и слезы радости превращаются