Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

– Ну, Шмель, ну и гад же ты! Что ж ты сразу не сказал?! Дай, я тебя обниму и расцелую!

– Ага, щас, ещё чего надумал! Увидит кто – враз голубизну пришьют! И это на глазах комиссара обнимашки да поцелуйчики устраивать! Совсем мозги набекрень.

Шмель стащил правый берц, напялил его на палку и прислонил к поленнице дров – пусть сушится, и потянулся с хрустом.

– Пожрать хоть дадите?

– А куда от тебя, проглота, деться? – Комбат нажал на тангенту рации. – Сочините там что-нибудь для нашего дорогого зам по тыла, а то он, болезный, изголодался совсем.

Комбата и со Шмелём связывали не только служебные отношения, но и дружба, родившаяся еще в ополчении в четырнадцатом. Шуточки-прибауточки, подколочки, смешки-смешочки – обычный стиль общения этих двух закадычных друзей.

Принесли ещё теплую кашу, галеты и кружку чая. С кашей Шмель расправился в одно касание, а вот чай уже пил мелкими глотками, постанывая от удовольствия и закатывая глаза.

– Ну, что там наши стратеги придумали? – Шмель отставил пустую чашку. – Обойти бы Новосёловку по флангам, так укры сами бы ушли. Задрала эта генеральская тупость.

– У тебя не спросили. Тоже мне Жуков. – Комбат выщелкнул из пачки сигарету, прикурил, затянулся. – Если по флангам работать начнём, так и война закончится. Там же наверху не дураки сидят, со знанием дела воюют. Им войну заканчивать незачем…

Дверь распахнулась, и на пороге вырос дежурный:

– Товарищ майор, прибыл фельдшер из пятнадцатой бригады. Просил доложить.

– Зови.

Игорь Александрович Придачин

Вошел крепкий парень в американской спецназовской форме: куртке без знаков различия, брюках со множеством накладных карманов, американских непромокаемых берцах. Дымчатые очки, размывающие жесткий и пытливый взгляд, резко очерченные скулы, жесткий рот, широкие плечи довершали внешний облик незнакомца.

– Разрешите? Начальник медсанчасти пятнадцатой бригады БАРС «Ермак» сержант Придачин.

«Суров мужик, знает себе цену», – с прищуром оценивающий взгляд комбата сканировал вошедшего. Он ему сразу глянулся, и улыбка тронула его плотно сжатые губы.

– Проходи, родной. Мы тебя, как чудо, ждем. Лесополки да опорники «трёхсотыми» завалены, а вытащить не можем: ни людей, ни машин, ни даже носилок. Выручай, брат.

– Помочь, конечно, можно, да только я один. Мне бы напарника.

– Нет у меня людей. Понимаешь? Нет! Тут Новосёлку требуют взять, а чем? Хоть яловая, но телись, мать твою!

– Я пойду. Меня возьмёшь? – Шмель по-птичьи скосил голову набок. – Со склада бригады выгреб всё, так что делать мне больше нечего. Записывай меня, комбат, в санитары. Тебя как зовут, сержант Придачин?

– Игорь.

– Ну вот что, Игорь, значит, судьба нас крепким узелком связала.

3

Новосёлка обуглилась. Лесополки тоже обуглились. Опорники вообще превратились в груду древесного угля. И среди этих обгоревших и обугленных кирпичей, шлака, дерева ещё теплилась жизнь: лежали штурмы с иссеченными осколками телами и ждали помощи. Или уже не ждали… А исполосованные болью души верили в спасение, в них теплилась надежда, и они ждали помощи.

В сумерках фельдшер Придачин и зам по тылу командира батальона капитан Шмель ушли на раздолбанной «буханке» к посёлку. Свистел в салоне ветер, врывающийся через насквозь прошитые осколками борта, исполнял какую-то разудалую и залихватскую песню. А впереди грохотало беспрерывно, аккомпанируя ветру, и в конвульсиях билась земля.

«Буханка» влетела на бешеной скорости в лесополку, сминая обгоревшие кусты и укрывшись под черными ветвями деревьев. Мгновенно выпрыгнувшие из неё Игорь и Шмель хватали за руки-ноги очередного «трёхсотого» – стонущего или орущего, тащили к машине и бросали на пол в распахнутую дверцу. Следующего, следующего, следующего… Не раскладывали, не укладывали ровненькими рядами, а швыряли сверху, сбоку, вдоль и поперек, лишь бы больше забрать и вывезти. И молчали мужики, корчась от разрывающей боли, стискивали зубы и сжимали их так, что крошились они, глуша стоны и крики, понимая, что вот эти двое – их ангелы-спасители, посланные свыше.

Утром и вечером, днём и ночью носилась «буханка» по лесополкам и взятым опорникам, врываясь в развалины домов, сараев, гаражей или дворы, где еще сохранились крыши или навесы, а то и просто замирая на дороге, в поле или на улице, чтобы забрать «трёхсотых».

Еще один «трехсотый»…

Игорь давно потерял счёт вынесенных-вывезенных им раненых. Потерял счет дням и ночам. Шёл, ехал, брал и нёс «трёхсотого» на руках, тащил на себе или волоком к машине, грузил, вталкивал себя на водительское место и нажимал на педаль газа. И ехал он, ехал, ехал, уворачиваясь от взрывов снарядов и мин и лавируя между воронками.

Взрывной волной от разорвавшейся сзади мины Шмеля, словно пушинку, подняло в воздух, перевернуло и швырнула на землю. Осколки и кирпичное крошево накрыли его. Сознание мутилось, тошнота подкатывала и перехватывала дыхание, огромная черная воронка закручивала и засасывала его, и он провалился в какую-то тёмную и вязкую массу.

Очнулся, когда его нёс на руках Игорь. Боль дико разламывала виски и затылок, но он через силу, прерывисто дыша, пошутил:

– Раньше я женщин на руках носил, а теперь самого несут. Хорошо, хоть не бабы. Ты уж, товарищ Игорь, нежнее неси да к груди прижми, не стесняйся…

Ни нести, ни прижимать к груди, ни даже слово произнести сил у Игоря уже не оставалось, но он упрямо шёл, пошатываясь и прижимая Шмеля к груди. А ноги заплетались, цепляясь одна за другую, и подступали одновременно страх, что не дойдёт, и злость на то, что силы оставят прежде, чем доплетётся до распахнутой дверцы машины.

Его самого мутило и швыряло из стороны в сторону, словно пьяного: контузило крепко той же самой взрывной волной, только оклемался чуток раньше.

Дошёл. У Шмеля были перебиты ноги ниже колена, и он втиснул его в кабину, ножом отсёк одна за другой четыре ветки и поочерёдно примотал их к левой и правой ногам и бережно усадил его на пассажирское сиденье.

Держась за машину, перешел к дверце водителя, забрался в кабину, перевёл дух и завел двигатель.

Опять началась гонка на перегонки со смертью. Сколько за эти несколько суток он состязался с нею? Десять, двадцать, сто раз? Не думал даже, а тут что-то навалилось, захлестнуло, вцепилось и не отпускает. Не к добру это, ой, не к добру, плохая примета. При чем здесь примета? Э-э-э, Игорь Александрович, да ты совсем сдал, парень, раз в приметы начинаешь верить.

– Эх, мужики, ну, что вы наделали? Ну, кто вам разрешил в себя железо собирать? Металлисты