Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

Я затягиваюсь сигаретой, Старшина тянет сквозь зубы обжигающий чай.

– Пацан он ещё. Совсем мальчишка. Хотя нет, это уже в прошлом. Они только теперь мужчинами стали. Он после себя род должен оставить. Война порой под корень выкорчёвывает, так что за каждым детишек целый взвод стоять должен. И нечего мужиками разбрасываться. Обязаны они делать детей. Троих, пятерых, много-много детей, потому и не имели они права умирать.

– Знаешь, Старшина, о чем подумалось? Памятники обязаны поставить пограничникам на каждом пограничном переходе. Чтобы помнили тех, кто с одними автоматами стоял против танков. Кто здесь остался навсегда. Кто заплатил своей жизнью за ложь чужую, равнодушие и глупость. Кому земля наша Русская свята. Чтобы было куда положить цветы.

Из жизни старшего прапорщика

1

В две тысячи четырнадцатом Владимир Павлович Медведев, бывший старший прапорщик советского ВДВ, носил позывной «Медведь» и командовал ротой. Сначала была крохотная группа земляков-краснодонцев, раздобывших оружие через донских казаков и вставших на защиту родной земли от карателей. Пафосно? Да нет, они так и несли себя гордо и по-русски бунтарски, полагая, что в Киеве к власти пришли нацисты и направили карателей на Донбасс для приведения в повиновение непокорных. Потом «выросли» до взвода, а уже к лету в подчинении у Медведя была целая рота.

Был он по-мужицки крепок, сметлив и разговорчив, что нисколько не позволяло кому-либо считать его не в меру болтливым. Да нет, это была своеобразная «метода тестирования на вшивость», как пояснил Дэн. А Дэн знал, что говорил: вместе нахлебались фронтовой каши досыта.

Воевал Медведь отчаянно, напоказ, порой бравировал отвагой и ловил кураж, особенно когда выскакивал на кряж и мчался на своей раздолбанной «Ниве» вдоль «нейтралки», поливая из пулемёта укроповские траншеи: левой рукой вцепится в руль, а правой жмёт на спуск выставленного в окно пулемёта. Ну и особый шик – сигарета в уголке рта. Это был вызов, презрение к украм, а заодно и к смерти. Её он на дух не принимал, полагая, что его-то никакая укроповская пуля или осколок не возьмут.

Позывной – Бурый

Однако машина недолго бороздила степные просторы: накрыли укры беглым миномётным огнём дерзкого командира роты, благо дверца была открыта, и Медведя вынесло взрывной волной из салона. Приземлился удачно, интуитивно сгруппировавшись в комок мышц и воли. Конечно, контузило знатно, и минут двадцать сидел на «пятой точке», стиснув ладонями голову и мотая головой, как лошадь, отмахиваясь от оводов. А в двух десятках шагов догорала его «Нива»…

Вот тогда и пересеклись наши фронтовые пути-дорожки на взбунтовавшейся Луганщине.

После минского замирения Россия брови насупила, решив, что народную вольницу, да к тому же вооруженную, заявившую о строительстве республики на принципах равенства, справедливости и национализации, надо приструнить, а на роток накинуть платок. Не на шутку испугалась столица: а ну как и впрямь поднимут волну протеста идеями социализма, которые вроде бы и похоронили, а они, оказывается, живы в памяти поколения. Ополченцев, не пожелавших остепениться, разоружили и пропустили через «подвал», вразумляя, что на власть даже косого взгляда бросать нельзя, а тем более браться за оружие. Непорядок так супротив власти – какая-никакая, но от Бога!

Медведь пошёл по разряду непокорных, потому вместе с вверенными ему бойцами загребли «соратники» новой власти и отправили «на подвал». Времена были тёмные и муторные, и сам чёрт ногу сломит, кто свой, а кто чужой. Вроде все под одним флагом и одними чаяниями, а только одни стали истово «мочить» других. Причем в «одних» оказались и вчерашние уголовники, и вчерашние силовики-эсбэушники, прокурорские, судейские, милицейские и новая власть, которая вроде бы и против Киева, а на деле вроде бы и нет. И гнобили они тех, кто не только поднял свой голос против власти киевской, но еще размечтался о прежней жизни, советской, и экономики социалистической. Бунтари они и есть бунтари, поэтому во все времена и власть любая всегда стремилась их к ногтю прижать. Ну а главные смутьяны вроде Беднова, Ищенко, Мозгового и прочие носители крамолы, не внявшие увещеваниям и поверившие в справедливость, подлежали банальной стерилизации.

И за всем этим чувствовалась железная рука Москвы.

Задумался Медведь, не принял правила, установленные новой властью, но перечить не стал и, отсидев и пройдя прави́ло, вернулся к родному порогу, покряхтел-поохал, зализал раны и взялся с привычным усердием за обустройство хозяйства.

По весне завёл живность – бычков, коров, свиней и птицу, молоко, творог да мясо раздавал по интернатам и госпиталям, делился с однополчанами, особенно искалеченными и к труду уже неспособными. И всё бы хорошо, но одолела кого-то тоска-печаль о его благополучии. Тёмной ночкой полыхнули все его стога, обрекая скотину на бескормицу, и слизал огонь, как кот сметану, весь его будущий достаток.

Дознались бывшие ополченцы, чьих рук это дело, крута была бы их расправа, да только Медведь порешил:

– Не трогать его, мужики! Зависть уже сожрала этого опечалившегося изнутри, выжгла душу, разум замутила, а за зло совершенное Господь с него спросит. Ненависть да зависть и так морем разлились, пора осушать его, а не плодить.

Не согласились с ним его бывшие бойцы да казаки, но перечить не стали: слово его для них по-прежнему было законом.

Сейчас он Бурый. Почему не белый? Да всё потому, что в местах здешних медведи белые только в зоопарке. Правда, и бурых уж лет триста нет и в помине – проредил человек природу-матушку знатно. Недаром говорят, что человек – самое зловредное существо на земле. Медведь отшучивается: вот как двинет война в Заполярье, то тогда Белым станет.

После гибели сына ушёл на СВО. Сначала могилку ему обустроил, оградку сварил, цветочки посадил, а уж потом в военкомат пришёл.

Позавчера отвезли ему гуманитарку. Благодарил за детектор. Глаза блестят, говорлив и возбуждён, и лишь потом узнали причину: от свалившегося счастья весел. Хотела смертушка его с собою забрать, а он не дался, давай барахтаться, как та лягушка, что сметану в маслице сбила и выкарабкалась на свет божий. Сам ни словом не обмолвился, зато другие рассказали.

2

Два «урала» шли торопливо на предельной скорости – здесь правила дорожного движения не в цене. А день-то какой! Ну просто в радость, солнышко ласкает, словно мамина ладошка, пчела в облёт пошла, то ли жаворонок, то ли ещё какая пичуга облака таранит и поёт, поёт, поёт…

Дроны ждали в засаде. Есть такая