Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

Петру нравился этот неунывающий парень, жаль только, что не успел ближе познакомиться.

– За двое суток ни одна падла на помощь не пришла, – разлепил обветренные губы Логачёв, туго пеленая бинтом ногу. – По факту бросили нас и наши, и войска. Списали в расход без остатка.

– А может, так надо? Может, нами затаскивают бандеровскую сволочь на нашу территорию, чтобы прихлопнуть сразу одним махом? – робко возразил Пётр.

– Знаешь, сколько снарядов и мин по нам выпустили?

Пётр пожал плечами:

– Не знаю, не считал. Зато медицинские рюкзаки посчитал: четыре израсходовал.

– А я считал. Больше тысячи! И это помимо двух наших ФАБов.

Пётр молчал, набивая магазин патронами. Ему не хотелось спорить и вообще обсуждать, что да как, да почему: начальству виднее, да и не знают они многого, чтобы делать какие-то умозаключения. Лучше уж молчать в тряпочку: глядишь, и за умного сойдёшь.

Терминал снова забился в эпилептическом припадке, дрожали стены и разлетались куски кровли, со свистом рассекая воздух. Через четверть часа все здания и укрытия были повреждены, разбиты, разворочены. Артобстрел прекратился, раздавались стоны, кто-то громко матерился и звал на помощь.

Двое суток сражался погранпереход «Суджа». Двое суток безмерной отваги и мужества. Двое суток без сна и воды. Их расстреливали днём и ночью, а они стояли. Их жгли фосфором, плавился металл, разрывали барабанные перепонки взрывы, а они сражались. Двое суток бессмертия.

Огороженный сеткой клочок Русской земли в поле с вагончиками, терминалами, техническими помещениями, способными защитить разве что от дождя, но никак не от бомб, снарядов, осколков и пуль, погибал, но не сдавался.

А потом у пограничников и взвода прикрытия границы закончились боеприпасы, и среди развалин валялись пустые тубы гранатомётов РПГ-26 и опустошенные коробки магазинов РПК.

Логачев, майор-пограничник, принявший на себя командование обороной, склонившись к рации, хрипел:

– По красной ракете сразу же накрывайте нас артой. Повторяю, красная ракета означает, что вызываю огонь на себя.

Через час осколок искорёжил рацию, лишив сражающихся связи, а ещё через час над МАПП в небо взвилась красная ракета. И даже после того, как артиллерия перепахала территорию погранперехода, они сражались. И снова красная ракета вспорола затянутое гарью и сизым дымом августовское небо. Только вот принять этот сигнал уже было некому – наша арта была уже далеко.

Опять зашли самолёты, но только украинские, сбросив ФАБы на терминал. Бомбы взорвались у периметра, разнеся вагончик и ограждение. Вновь зароились эфпивишки, арта била фосфорными и химическими снарядами, выжигала и выкуривала. Насыщенный пылью и гарью воздух забивал нос и рот, вызывая удушливый кашель.

А солнце беспощадно пекло, и от жары у Петра учащённо пульсировали вены на висках и будто распухала голова, вызывая желание снять шлем.

15

Логачёв приподнялся, откинулся на стену, зафиксировал повязку, встал, опираясь на автомат, и заковылял к проходу, переступив через ошмётки разбитой рации. Уже на выходе он обернулся:

– Ну, вот и всё, товарищ старший прапорщик, фенита ля комедия. Патронов осталось, чтобы воробьёв попугать. Я к армейцам погутарить о дальнейшей нашей жизни. Как закончишь… – он кивнул на раненого, которого перевязывал Пётр, – подходи.

Логачёв, капитан и майор из армейского прикрытия негромко и как-то буднично обсуждали ситуацию. Пётр сидел молча. Никто не смотрел друг другу в глаза. Никто не пытался убедить других в своей правоте. Они просто размышляли вслух, словно советуясь. Никто не хотел брать на себя ответственность за принимаемое решение, но прекрасно понимая, что не брать не получится. И всё же пусть оно будет коллективное.

То, что помощь не придёт, было ясно ещё двое суток назад. Патронов почти не осталось – едва хватит на пять минут боя, если не меньше. Прорываться некуда: охватившие подковой погранпереход со стороны Суджи штурмовые группы 22-й мехбригады ВСУ даже подойти на выстрел не дадут. На Олешню и Басовку не пройти – голое поле, где, как зайцев, перестреляют.

Высказались все, но никто так и не произнёс вслух нависшее в воздухе страшное слово: плен. И всё же майор, опустив голову, глухо произнёс:

– Мы будем сдаваться. Больше половины взвода ранены. Мы отвечаем перед матерями этих мальчишек. А так хоть им жизни сохраним. Ну и раненым заодно: они здесь без врача до утра загнутся. Да и бессмысленно теперь здесь оставаться… Наши жизни ещё нужны будут…

– Смысл всегда есть, но это уже философия. – Логачёв встал. – Забирай и наших раненых – пусть у них будет шанс. А мы ещё побарахтаемся.

Он шёл по проходу терминала, подволакивая ногу и ссутулив плечи, словно нёс тяжесть. Логачёв нисколько не сожалел, что не поддержал армейцев, что взял на себя ответственность за жизнь раненого Егорова, раненых и живых пограничников, что не стал убеждать офицеров в необходимости драться, даже умирая, драться, потому что нет никаких срочников, а есть солдаты, давшие присягу и перешедшие уже на иной уровень бытия.

Пётр внутренне был согласен с майором, но вслух ничего говорить не стал. А зачем? Убеждать, что они отвечают за жизнь солдат перед их матерями – это лукавство? Или это оправдание перед своей совестью, потому что никто и никогда не обвинит их в том, что они остались верны присяге. Даже матери солдат не обвинят их, что командиры поведут солдат в плен.

16

Обстрел прекратился. Тишина не нависла – она обрушилась своей неожиданностью и даже непривычностью.

Офицеры шли первыми, следом, ссутулившись, словно придавленные тяжким грузом, выходили на дорогу солдаты. Несли раненых, кто-то шёл, опираясь на товарища, кто-то ковылял сам.

Пётр стоял и смотрел вслед уходящим, потом ушёл в дальнюю комнату, снял бронежилет, достал из гранатной сумки «лимонку», присел у стены и закрыл глаза. Он мысленно прощался с женой и сынишкой и просил у них прощения.

Чья-то рука сильно сжала плечо. Он поднял голову: Логачёв. Губы плотно сжаты, скулы очерчены, взгляд – металл.

– Не смей. Мы должны жить, чтобы никто потом не придумывал небылицы о нашей смерти. Мы дрались до последнего, но не стали умирать и нас нельзя в этом винить. Мы не струсили. Мы не изменили присяге. Нас бросили. Нас предали. Нас предали еще летом, когда ушли войска прикрытия границы. Нас бросили второй раз, когда еще работала рация и мы просили помощи. Мы дважды вызывали огонь на себя. Нас дважды ФАБами утюжили, а мы выжили. Для чего? Да чтобы ни одна сволочь не придумывала небылиц о том, как мы дрались и погибли. Чтобы мы правду рассказали о том, что здесь происходило. Надо жить, Пётр, надо жить! Я