Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

тоже поползли танки и бээмпэ, сопровождаемые пехотой. Как под копирку, повторялся вчерашний день, разве что больше не летела «ответка», да с севера заходила «броня» вэсэушников, замыкая окружение. А ведь своих ждали…

Двое пограничников короткими перебежками добрались до въезда на переход и с двух «мух» стреножили бээмпэ. Попали удачно в моторный отсек и пламя сразу же обволокло машину. Кто сказал, что железо не горит? Горит, ещё как горит…

Зачастил АГС, густо пятная взрывами поле справа и слева от «брэдли». Высаженный десант откатился назад вместе с «бронёй», но через четверть часа вновь пошёл на штурм.

– Не стрелять, мать вашу! Подпустить метров на двести. – Подполковник выругался. – Для наших «мух» и это запредельно.

Как только вэсэушники зашли на переход, по ним плотно ударили автоматы и пулемёты. Они залегли, видимо, в расчете на поддержку танков и «брэдли», но те дальше снесённых шлагбаумов не пошли, памятуя о вчерашней судьбе «брони». Штурм со стороны Юнаковки опять захлебнулся.

Наступавшая со стороны Суджи бронетехника ближе двухсот метров подходить не стала, а пехота без поддержки на переход не полезла.

Не успели набить патронами магазины и пулемётные ленты, как оглушил грохот взрывов. Через пробитые стены и кровлю внутрь терминалов залетали и рвались внутри снаряды и мины. Крики раненых прорывались сквозь звуки разрывов. Воздух наполнился взвесью пыли, едкого и удушливого дыма от горящего пластика.

Обстрел стих так же внезапно, как и начался. Убитых оттащили в дальнюю комнату и выложили рядком, прикрыв лица куском ткани. Тяжелораненых уложили под стены, остальные перевязывались сами.

Ждали штурм, но вместо него вновь стала долбить арта, на этот раз стирая МАПП с лица земли.

13

Пётр снарядил магазины, рассовал их в карманы «разгрузки», взял бинокль и отправился в дальний терминал.

Мина пришла с тихими шелестом, без привычного завывания, и взорвалась громко и резко. Он бросился на пол, наотмашь больно ударился запястьем о торчащую арматуру, разбив часы. Чертыхнулся: только этого не хватало.

Мины[94] стали ложиться густо и тихо, разрываясь глухими негромкими хлопками. Польские, коварные своей бесшумностью и множеством осколков.

– К бою! – услышал он крик подполковника и подполз к окну.

На переход вновь заходили вэсэушники, но на этот раз на двух «козаках».

– Вот тузики, берегут пиндосовское имущество, – проворчал Егоров. – А нам какая печаль от этого? И вообще, какая разница, кого бить? – Сержант из армейского прикрытия приподнялся, беря пару РПГ.

– И из этих поминальные свечи зажжем.

– Погоди-ка, сынок, эти не на штурм полезли – опять недобитков своих собрать решили, – остановил его Егоров. – Тут одних агээсников с избытком будет.

Через минуту скороговоркой зачастил АГС, заставив бронемашины и пехоту вернуться обратно.

– Вот что, Пётр, распорядись, чтобы уничтожили документы, рации и телефоны. – Подполковник сидел на полу, расставив ноги, между которыми стоял цинк, и снаряжал магазины. – Эх, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Пётр без всякой надежды набрал номер телефона жены: тишина. Он вынул сим-карту, сломал её, затем извлёк аккумулятор и ударом приклада разбил его, после чего с каким-то остервенением размахнулся и саданул телефон об пол. Ну, вот и оборвалась ниточка, связующая с прошлой жизнью. Нет, с прошлой жизнью пуповиной связывает всё-таки память, а не эти штуки.

Он сгрёб в кучу все документы из сейфа и поджёг, глядя, как пламя жадно закручивает и корёжит бумагу. Никаких секретных документов на переходе не было, а те, что со штампом «для служебного пользования», никакой ценности ни для них, ни для врага не представляли. И всё же он добросовестно выполнил распоряжение командира, который по-прежнему подпирал спиной стену, прикрыв глаза. По измазанному копотью и грязью лицу подполковника пролегли две светлые полоски: он плакал. Молча и беззвучно, по-мужски. Это не были слёзы отчаяния – просто на мгновение сдали нервы. Только на мгновение, потому что в следующую минуту он вытер подшлемником лицо и улыбнулся:

– Мы еще повоюем.

С юга снова зашли две украинские «сушки»[95], стирая ракетами в пыль бывшие «опорники». Вторым заходом ударили в терминал, но промахнулись. Опять оглушающе ударили «тюльпаны», выворачивая куски асфальта и разваливая на части сооружения. «Хаймерсы» обрушили перекрытия корпуса терминала, похоронив под обломками укрывавшихся там. Взрывы были такой силы, что швеллера рвало, корёжило и закручивало в спираль. Не выдерживал металл, крошился кирпич, и невозможно было представить, что кто-то мог выжить в этом аду. МАПП густо затянуло чёрным дымом, сквозь который прорывались языки пламени.

С северо-востока зашла наша «сушка».

– Давай, братцы, мочи этих бандеровцев! – радостно закричал капитан.

Не заходя на погранпереход, штурмовик задрал нос, и от фюзеляжа отделилась серебристая капля, понёсшаяся прямо к терминалу.

– Ты что делаешь, гад?! – заорал капитан. – Мы же здесь! Мы живы, мать твою!

Мощный взрыв обрушил перекрытия, взбил тучу бетонной пыли, выжег кислород, оглушил и разметал попавших под удар ударной волны солдат и пограничников. Петру повезло: за мгновение до взрыва он успел нырнуть в досмотровую яму.

Подполковник лежал всё там же, у стены, где сидел, только без сознания, с развороченной челюстью и разбитой головой. Пётр бросился к нему, на ходу доставая шприц-тюбик с обезболивающим. После двух ампул Егоров едва слышно застонал, так и не открыв глаза и вряд ли понимая, где находится и что происходит. Подполз санитар и стал перевязывать его, каждый раз запрокидывая ему падающую на грудь голову, словно Егоров согласно кивает, смирившись с происходящим и со своей страшной раной.

Петру осколок распорол плечо, рука беспомощно обвисла и тупо ныла: даже нефопам снял только пронизывающую боль, загнав оставшуюся куда-то в подкорку.

Когда вэсэушники вновь пошли на штурм, развороченные взрывами терминалы встретили их огнём. Немыслимо, но пограничники и три десятка мальчишек-срочников не просто выжили, но ещё и сражались, и казалось, что это руины стреляют в упор.

На блеклом выцветшем небе висело бледное и белёсое солнце. Может быть, раскалённое до бела? Безветрие и плавящая жара добивала раненых, и без того лишённых сил. Мучила жажда и вода из уцелевших батарей – кирпично-ржавая, процеженная через противогазные коробки и бинты, всё равно хранила стойкий кислый привкус и запах ржавого железа и ещё сильнее вызывала желание пить, пить, пить… Сухпайки ещё оставались, но никто даже не притронулся к ним, а вот боеприпасы подходили к концу.

14

С ещё большим ожесточением заработала арта, зашелестели мины, и крупнокалиберные снаряды стали методично перепахивать асфальт. Терминал заходил ходуном, словно в эпилептическом припадке.

– Бился в пене параноик, как ведьмак на шабаше… – во весь голос заорал старшина-контрактник из войскового прикрытия границы,