Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

* * *

Спустя час вернулся сержант.

– Укропы обещали расстрелять всех пленных, если вы не сдадитесь.

Он помолчал, обвёл взглядом всех:

– Если останетесь, то я с вами. Я обратно не пойду. Всё одно погибать, так уж лучше здесь и в бою. Если бы не командиры, то я бы и тогда не пошел.

Он помолчал и выдавил, глядя в сторону:

– Говорят, что у соседей вчера солдат расстреляли, потому что погранцы не вышли…

Все молчали. Кто-то из пограничников глухо произнёс:

– Патронов уже нет. У меня меньше половины магазина осталось. И гранат тоже нет.

– Задарма погибать не хочется, а забрать какого-нибудь укра с собою не получится – нечем, – донеслось от прохода.

Логачёв спокойно и как-то обреченно произнёс:

– Ну что, мужики, потопали? Давайте-ка раненых берите и пошли.

Первым шёл майор, подволакивая ногу и опираясь на палку, за ним Пётр, следом вразнобой двигались остальные. Они шли навстречу неизвестности, готовые к смерти. Шли неторопливо, кто-то смотрел под ноги, кто на небо, и ни в глазах их, ни на лицах не было страха. Шли уставшие работяги, словно после рабочей смены. На носилках несли тяжелораненых. Егоров едва переставлял ноги, но всё же шёл шел сам, поддерживаемый с двух сторон пограничниками, опустив голову.

Со стороны Суджи и с севера, и с востока, и с запада едва доносилась канонада.

Их убивать не стали. Сначала окружили, приказали лечь лицом вниз на асфальт, а замешкавшиеся тут же были сбиты наземь ударами прикладов, кулаков, ног. Затем обыскали, завязали глаза, посадили в машины и повезли в сторону Юнаковки.

А навстречу через переход по уже развороченному взрывами асфальту втягивались колонны техники, конца которым не было видно, и быстро двигались в сторону Суджи.

17

Пленных пограничников пересадили в автозаки[96] и привезли под Сумы на какое-то предприятие с подвалами. Выгружали жёстко: швыряли из кузова наземь, пинали берцами, стараясь ударить как можно больнее в пах, в живот, по рёбрам. Со связанными за спиной руками и с завязанными глазами, они не видели ни тех, кто избивал их, ни летящие в них берцы, но на животном инстинкте предчувствовали удар и группировались.

Потом им сняли с глаз повязки, развязали руки и загнали в подвал. Фильтрация, заполнение документов и трое суток, выматывающие своей неопределённостью и тупым однообразием: допрашивали, били, опять допрашивали и опять били. Били за то, что сопротивлялись. За то, что сожгли танки и бэтээры. За то, что не называли, кто стрелял из АГС, гранатомётов, пулеметов, кто запускал беспилотники. Просматривали видео, пытаясь вычислить стрелявших, и снова били. Били за то, что не сдавались. Били день за днём – утром, днём и ночью. Били за пережитый страх. За то, что они пограничники. За то, что русские. Били просто так, потому что можно безнаказанно бить.

Никто никого не выдал.

Через трое суток перевезли в Черниговскую область, разместив в каких-то подвалах. Бетонные полы, бетонные стены, бетонные потолки, забиравшие тепло тела. Замкнутое пространство без окон, холодное и сырое. Раз в день выводили в уборную, два раза в сутки кормёжка – в термосах приносили натуральную баланду. Охранники лютовали: оскорбляли, плевали в миски, били по держащим посуду рукам и хохотали.

Поначалу, недели две подряд, приходил невысокий крепыш в маске в сопровождении двоих и тоже в масках. Допрашивал ровным, безэмоциональным голосом, по-русски говорил чисто с правильным литературным выговором без фрикативного «г», характерного для южнорусских областей, не бил, расспрашивал обстоятельно, профессионально ставя вопросы. По всему видно было, что он профи. Не допытывался, когда отмалчивались, но предупреждал, что если кто соврёт, то сразу подпишет себе смертный приговор. Произносил угрозу негромко, но так, что сомнений не оставалось: убьют. А ещё говорил, чтобы передали своим привет от Сан Саныча.

Вот это «передайте привет от Сан Саныча» вселяло, как ни странно, надежду на обмен. А может, он намеренно так говорил? Кто знает…

Егорова и Логачёва отделили сразу же, не заводя в подвал, и Пётр их больше не видел. Тяжелораненых тоже куда-то увезли. Остальным раз в неделю-полторы бросали бинты для перевязки – вот и вся медпомощь, только чтобы не сдохли.

Попавших в плен десантников и морпехов, как правило, просто забивали. Кто в тельняшке – это дорога в один конец. Ломали руки-ноги, калечили и бросали умирать.

На четвёртые сутки охрана хотела погнать пленных пограничников на работы, но те отказались. За всё время неволи их так и не смогли заставить за дополнительную пайку драить уборную, а тем более служить капо. Были и такие, сломавшиеся, всегда с опущенными головами и потупившие взгляд. Таких на обмен не брали.

А в областном управлении все два месяца плена они числились пропавшим без вести, но только не для родных. Те молились и верили, что они живы и вернутся.

Их держали в подвале. Сыро, холодно, бетонный пол забирал остатки тепла. Дважды в день в термосах приносили еду.

Как-то заметил на мешке с хлебом бирку: Черкасская область.

– Далековато завезли, и за месяц пешком не выберешься, – как бы размышляя вслух, заметил сержант, перехватив взгляд Петра.

– Нас обменяют, – ответил Пётр. – Помнишь того крепыша в балаклаве? Не случайно он просил передать нашим привет от Сан Саныча.

– Ага, обменяют, если раньше не сдохнем.

– А вот программировать себя на смерть, дружище, не надо. Мы выжили, сражаясь, но бой ещё не закончен. Теперь надо выживать, сцепив зубы, не теряя достоинство. Выживать, но не любой ценой.

18

Со Старшиной мы встретились через час.

– Ты понимаешь, радость переполняет, что он здесь, с нами. Он поначалу даже чурался нас. Обниму при встрече, а по спине его дрожь волнами и в глаза заглядывает, как побитая собака. Ну, какая сволочь вбила ему в голову, что они должны были умереть, но не сдаваться?

Старшина мудрый. За спиной жизнь – колдобина на колдобине, ловчая яма на яме. Падал, вставал, карабкался и выкарабкался. Мужик сильный, закалка советской десантуры.

– Вот была Курская битва – выгнулись дугой, но выстояли. Всего-то немцы на дюжину километров вспороли нашу оборону, а теперь? Сколько земли отдали, сколько людей положили, сколько жизней да душ покалечило. Вот теперь любят говорить: вторая Курская битва. А как связать их? Одна входит в историю через парадную дверь, да только другая – через чёрный ход. И весь пафос в фарс превращается. Лжи много здесь, а правда, наверное, слишком страшная и неудобная.

Старшина молчит, супит брови, думает.

– Он сейчас в сто раз сильнее прежнего. Всё,