На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

не надейтесь получить хотя бы что-то из этого». Они заставляли нас заучивать Кодекс поведения, состоящий из шести пунктов. Кодекс был написан после Корейской войны, потому что тогда из пленных американцев с помощью физического и психологического давления выуживали очень много информации.

Кодекс начинается так: «Я — американский боец. Я служу в войсках, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь, защищая их». Далее в нем содержатся обещания никогда не сдаваться в плен, всегда сопротивляться захвату и пытаться бежать, а также не принимать особых услуг от врага. Кодекс обязывает американцев хранить веру в своих товарищей по плену и называть только имя, звание, свой личный номер и дату рождения. От всех остальных вопросов следует уклоняться «по максимуму». Кодекс заканчивается словами: «Я никогда не забуду, что я — американский боец, ответственный за свои поступки и преданный принципам, которые делают мою страну свободной. Я буду верить в своего Бога и в Соединенные Штаты Америки». Во время второй недели курса SERE мы получили возможность испытать его на практике.

Утром в субботу мы сели в автобус, который отмечал середину курса. Будучи пехотинцем, я привык путешествовать налегке, неделями выживая в полевых условиях, имея при себе только содержимое рюкзака. В то утро в моем левом кармане уместилось все снаряжение, разрешенное для полевой недели курса SERE: компас, зубная щетка и три метра паракорда.

Первые несколько дней в Уорнер-Спрингс были посвящены практическому применению навыков, полученных в классе, — ориентированию, маскировке, подаче сигналов и добыче пищи. Ничего нового для морского пехотинца. Спали мы, теснясь в плтных группах под крошечными квадратами парашютного шелка, стараясь сохранить тепло. За шесть дней я съел одну морковку, несколько горстей дикого ячменя и чуть мяса кролика. Страшная репутация курса SERE во многом была связана с таким голоданием, которое постепенно ухудшало процесс принятия нами решений, делая нас более уязвимыми.

Ближе к середине недели начался наш выпускной экзамен: имитация крушения самолета в тылу врага, уклонение от преследующих нас поисковых групп с розыскными собаками, а после пленения — сопротивление допросам в изолированном лагере для военнопленных. За все время курса никто уклониться не может, в лагерь попадают все, но единственное, что инструкторы не могут контролировать, — это время: курс заканчивается тогда, когда он заканчивается. Фокус в том, чтобы как можно дольше избегать плена, проводя время по собственному усмотрению в лесу, а не по милости похитителей в лагере.

Поэтому я скрючился в русле реки, пока кричащие тени с прожектором не удалились, потом, глубоко вздохнув, начал ползти, благодарный за тишину. Как и все американские войска, действующие на вражеской территории или над ней, мы были проинструктированы о «назначенном районе эвакуации». В моем случае это была хижина, где я должен был соединиться с коллаборационистами, которые помогли бы мне добраться до безопасного места. До нее было еще несколько километров. Я двигался быстро, зная, что должен добраться туда до рассвета или найти место, где можно спрятаться до следующей ночи. Передвижение при свете дня почти гарантировало поимку.

Ночью в высокогорье вокруг Уорнер-Спрингс холодно даже летом. На нас была только летняя униформа, и я заставлял себя сбавлять темп, сопротивляясь желанию бежать, чтобы согреться. Мне нравилось быть предоставленным самому себе. Это было испытание на сообразительность с мгновенным вознаграждением. Каждая секунда свободы означала, что я победил. Часть подготовки на курсе SERE заключается в разработке стратегии преодоления трудностей. Моя заключалась в том, чтобы превратить упражнение в игру, и это помогало мне не сдаваться. Я добрался до хижины перед рассветом и присоединился к пяти своим соратникам по группе, находившимся внутри. После крушения мы оказались разбросаны и добрались до хижины самостоятельно. Ее хозяин, крепкий «босниец», который в реальной жизни, вероятно, был каким-то флотским начальником, заверил нас, что мы в безопасности, и предложил поспать днем, поскольку ночью нам предстоял долгий переезд. Я задремал на земляном полу.

Меня разбудил лай собак. Раздались крики на иностранном языке, лязгнул затвор винтовки. Нас предали! Солнце стояло высоко в небе, и я, понимая, что мы попали в плен, почувствовал себя раздавленным. Реалистичность курса SERE и неделя без еды, рассеивающая мысли, дали возможность забыть, что это всего лишь тренировка. В мыслях в то утро я был где-то на Балканах и только что был приговорен к заключению в тюремном лагере.

Грубые руки сзади повалили меня на землю. Я увидел сапог и больше ничего. Мне на голову набросили мешок из рогожи, и я, наполовину ведомый, наполовину волочащийся по грунтовой дороге, вышел на поляну. Пришлось ориентироваться, глядя вниз через отверстие мешка. Мысли бешено метались, пытаясь вспомнить, чему меня учили неделю назад. Это был первый захват, самый опасный момент. Меня ожидал допрос в полевых условиях, и я должен был выдать достаточно информации, чтобы меня оставили в плену, а не убили сразу — невежды и твердолобые обычно заканчивают жизнь с пулей в основании черепа.

Я чувствовал себя почти счастливым, когда меня прижали к металлической стене. Полевой допрос; я оказался прав. Смуглый парень с усами держал меня за воротник, легонько постукивая об стену. После двух-трех ударов он спрашивал, как меня зовут. Я ответил:

— Американец.

Он треснул меня по лицу, и удары продолжились. Мы еще пару раз так побились головой, пока он не достал пистолет. Распознав знак опасности, я сообщил ему свое имя. Правило плена — гнуться, а не ломаться. Будьте ивой, а не дубом. Если тебя убьют, значит, ты не прошел испытание. Худо-бедно я ответил еще на несколько вопросов, а затем меня забросили в кузов грузовика.

Следующий день и ночь прошли в череде побоев и допросов. Меня раздели до исподнего и засунули одного в камеру из шлакоблоков, высота которой была ниже моего роста и уже, чем я был. Ноги свело судорогой, и я переместился на ступни. Затем у меня свело спину, и я повторял этот цикл несколько часов подряд. Изоляция жестока, даже на короткое время. Здесь не на что было смотреть, не с кем было поговорить, не было возможности следить за временем. Нас заставляли чувствовать себя совершенно беспомощными, чтобы мы осознавали, что наши судьбы находятся в руках похитителей.

После наступления темноты по лагерю разнеслось эхо записи. Я узнал в ней стихотворение «Сапоги» Редьярда Киплинга, озвученное гулким монотонным голосом с британским акцентом. Снова и снова этот голос воспроизводил непрерывный цикл: «Отпуска нет на войне!»[73].

Когда мы переживаем стресс, мы жаждем человеческого общения, связи с