На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

другими людьми, которые могут сопереживать нашей боли и дать простую надежду на разделение с нами трудностей. Я был осторожно взволнован, когда через несколько часов после захода Солнца охранники вытащили меня из камеры и повели под дулом пистолета по длинному подземному коридору. Даже слыша их разговоры и видя, как они передвигаются, я не мог сосредоточиться на себе.

Я вошел в комнату с ковровым покрытием, теплую и светлую. Мужчина за столом встретил меня любезной улыбкой и на акцентированном английском попросил присесть. Он пододвинул мне к столу шоколадный батончик и дымящуюся кружку кофе, приглашая насладиться ими. Угу, мозгоёбство. Я отказался, но не без удовольствия посмотрел на поднимающийся пар. Он представился как представитель посольства Ямайки. В ответ я кивнул. Он спросил об обращении со мной. Я ответил, что статья № 25 Женевской конвенции требует, чтобы меня разместили в приличных условиях, а статья № 26 гарантирует мне базовый дневной рацион, однако я не получил ни того, ни другого. Он улыбнулся и сказал, что посмотрит, чем можно помочь. Напустив на себя озабоченный вид, он спросил о моем физическом состоянии. По его просьбе я подвигал головой вверх-вниз, вперед-назад, потом согнул руки и ноги.

Пройдя через весь этот фарс, я понял, что это был допрос в стиле «ненавязчивой рекламы». Пытки — это оружие слабых. Американцы — существа общительные и особенно восприимчивы к тем, кто уничтожает нас ласковой улыбкой и добрым словом. Вежливо повинуясь, но не принимая никаких услуг, я победил коварного «ямайца». Меня вернули в камеру.

После нескольких часов дрожи меня снова вывели, на этот раз с завязанными глазами и со связанными запястьями. В другой комнате меня затолкали в деревянный ящик. Его размеры составляли примерно пять на два фута, а глубина — не более двух футов[74]. Надо мной захлопнулась крышка, и я услышал, как задвигается засов. Все это было похоже на то, как если бы меня похоронили заживо. Я старался сохранять спокойствие, дышать легко, не стучаться и не дать захватчикам понять, что они добрались до меня.

Когда меня наконец выпустили, охранники подтолкнули меня к лестнице и заставили встать на колени на деревянный пол. У меня на глазах они затянули повязку, чтобы я ничего не видел, руки оставались связанными за спиной. Голос начал засыпать меня вопросами — имя, звание, род войск, причина пребывания в стране, количество американцев в моем самолете. Когда он ходил вокруг меня, скрипели половицы. Я не знал, откуда последуют удары.

Я изо всех сил старался использовать приемы сопротивления, которым меня учили, выдумывая правдоподобную, логичную, гибкую и последовательную легенду. Порой я впадал в неясность и бежал по касательным, не имеющим отношения к делу; пересыпал свою речь военными аббревиатурами и утверждал, что у меня плохая память. Всякий раз, когда я чувствовал, как в темноте сжимается кулак, я выдавал ему какую-нибудь частичку информации. Я болтал вслух и извивался до боли в коленях. Наконец ствол винтовки подтолкнул меня на ноги, и уперся в грудную клетку, пока я, прихрамывая, возвращался в свою камеру.

Стратегии преодоления стресса. Я уставился на стену камеры и задрожал, не имея представления, сколько часов осталось до восхода Солнца и сколько дней я проведу в лагере. Затем я вспомнил о коде для перестукивания. На одном из занятий в Коронадо мы изучали азбуку Морзе, которая позволяла передавать слова через стены камеры. Я отстучал слово «привет» по стене перед собой. П-Р-И-В-Е-Т.

Меня удивило, когда кто-то постучал в ответ. Его первые несколько касаний я пропустил и начал царапать стену — сигнал к тому, чтобы начать сначала.

С-Ф… С-Ф… С-Ф…

Семпер Фи; всегда верен. Я улыбнулся в тесном пространстве камеры и уселся поудобнее, чтобы дождаться следующего мозгоёбства.

*****

По окончании курса SERE инструкторский состав тщательно проанализировал действия каждого курсанта и подвел итоги. Вместе со мной в пустом классе в Коронадо сидел старшина ВМС.

— Итак, сэр, — сказал он с улыбкой, — как долго, по-вашему, вы были заперты в ящике?

— Час, может быть, два, — ответил я.

— Восемь минут.

Я правильно догадался, что два раза, когда меня выводили из камеры, это были мягкий и жесткий допросы. Жесткий допрос увенчался полным успехом — я не выдал почти никакой информации и настолько эффективно использовал приемы сопротивления, что дознаватель не стал прибегать к пыткам. С мягкими допросами дело обстояло иначе. Пока я сидел молча, старшина включил видеозапись. Я сидел в теплой комнате, бледный и худой. Видимо, здесь была скрытая камера, которую я так и не увидел. Голос за кадром озвучивал вопросы, которые на самом деле мне не задавались, а в запись были вставлены мои реакции.

— Вам не все равно, что вы бомбите и убиваете маленьких детей нашей страны?

Я покачал головой: «Нет».

— Считаете ли вы Америку злом за те военные преступления, которые она совершает здесь против нашего миролюбивого народа?

Я утвердительно кивнул.

Мое растяжение шеи в ответ на вопросы ямайца о здоровье было использовано против меня. Несмотря на самые благие намерения, я стал жертвой «ненавязчивой рекламы». Старшина отнесся к этому с пониманием.

— Не волнуйтесь, сэр. Если тебя один раз поимели — это лучший способ убедиться, что это больше не повторится.

18

В следующий понедельник, утром я во второй раз надел свою зеленую парадную униформу. Прошло почти два года с тех пор, как я прибыл в 1/1-й батальон, и я уже не был новичком. На груди у меня висело несколько планок, полученных за Афганистан, вместе со всей уверенностью, которая к ним прилагалась.

Расположение разведчиков называлось Кэмп-Маргарита и представляло собой набор одноэтажных построек рядом с аэродромом Пендлтона. На табличке у входа красовался знак отличия, который я помнил еще по статуе полковника Лефтвича в Школе основной и специальной подготовки: череп и скрещенные кости в окружении слов «Быстрый, безмолвный, смертоносный». Батальон был сформирован в 1937 году и с тех пор отлично проявил себя почти во всех военных кампаниях, где принимала участие морская пехота.

Дежурный забрал мои бумаги и направил меня в кабинет командира батальона, сказав, что командир любит пожимать руку каждому из своих новых офицеров, когда они прибывают на службу. Подполковник Стивен Феррандо, подтянутый и стройный, разговаривал по телефону, когда я постучал в его дверь. Он пригласил меня присесть. После перенесенного рака горла у него был хриплый голос, и я понял, почему батальон под его командованием использовал позывной «Крестный отец». Повесив трубку, полковник Феррандо не стал тратить