На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

class="a">[69] и скоростной спуск по канату, имитирующем скольжение самолета. Нам сказали, что такая высота тщательно подобрана для максимального психологического воздействия: если она будет ниже, то прыгун думает, что может упасть невредимым; если выше, то падение становится абстрактным. После всех тренировочных приземлений у меня болели колени, а бедра стали багровыми от синяков. Вечера я проводил в походах к автомату со льдом в отеле и горстями глотал «Мотрин»[70].

Прыжки с парашютом должны были быть веселыми, но другая тенденция в моем обучении заключалась в том, что приятное времяпрепровождение превращалось в тяготы. Походы, плавание, катание на лодках, стрельба — все это оказывалось частично разрушающим. Причина заключалась в том, что эти обычные действия нам приходилось выполнять в необычных условиях. Сотни тренировочных прыжков в парашютной школе готовили нас именно к этому — держать голову, раскрывать парашют и безопасно приземляться ночью, неся тяжелый груз, с небольшой высоты и на большой скорости. В последнюю неделю мы сделали это по-настоящему.

*****

За кончиками моих ботинок в двенадцати сотнях футов[71] внизу проносился район с детьми, машущими мне из бассейнов на задних дворах. Когда слева от меня загорится зеленый свет, я должен был выйти из люка C-130 и совершить свой первый прыжок. Мы были «сликами» — то есть прыгали без рюкзаков — и стартовали при дневном свете. Позади меня, выстроившись в ряд, держась одной рукой за ручки запасного парашюта, а другой — за вытяжной фал, стояли мои тридцать человек. «Мои», потому что, будучи первым лейтенантом, я был старшим в группе. И первым выходил наружу. Разговаривать и перекрикивать рев четырех двигателей мы не могли, поэтому ободряюще улыбались друг другу и делали вид, что знаем, что делаем.

Сержант-десантник стоял у двери, готовый толкнуть меня в спину. Он ухмыльнулся и крикнул:

— Не волнуйся, кувшиноголовый! Я подтолкну тебя, а все остальное сделает гравитация!

Как только загорелся зеленый свет, я прыгнул — ни за что не доставлю ему удовольствия от того, что он меня толкнул! При правильном выходе ноги парашютиста должны быть вместе, тело чуть согнуто в талии, а руки и локти прижаты к запасному парашюту на животе. Но я угодил в спутную струю от воздушного винта, разкинув ноги и беспомощно хлопая руками. Голова оказалась у пяткок — небо; земля; небо; земля. Удар от раскрытия парашюта стабилизировал меня.

«Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи. Проверить купол и взять его под контроль». Свидетельством нашей подготовки было то, что я точно помнил, что нужно делать, и считал вслух, пока кувыркался в небе. Я проверил стропы, чтобы убедиться, что они не перекручены, и посмотрел вверх, чтобы убедиться, что купол парашюта наполненный и круглый, без схлопнувшихся панелей. Небо вокруг меня заполнили парашюты. Некоторые прыгуны зависли в воздухе, попав в тепловые восходящие потоки. Стофунтовые курсанты курсов ROTC падали вниз, как осенние листья. Мой путь к земле оказался более прямым.

Во время каждого прыжка есть определенная точка перехода между полетом и падением. Я понял это, когда приятное ощущение парения улетучилось, и навстречу мне устремилась земля. Я еще раз осмотрел купол, ожидая увидеть отсутствующие панели, но он выглядел целым и невредимым. Наконец я ухватился за стропы и устремил взгляд к горизонту, как меня учили. Не ожидайте приземления, спина прямая, колени слегка согнуты.

Удар выбил из моих легких весь воздух. Вместо того чтобы мягко перекатиться в сторону и распределить силу удара вдоль протяженной оси моего тела, я перевернулся с ног на затылок. В воздухе мелькнула голубая вспышка, а затем наступила чернота. Мой парашют отказался схлопываться и, подгоняемый попутным ветром, потащил мое ошеломленное тело по каменистой поверхности площадки приземления. Наконец, мне удалось потянуть за D-образные кольца, чтобы отцепить его от своих подвесных лямок, и растянулся на спине, пока следующая волна самолетов проносилась мимо, выбрасывая в небо парашютистов. Надо мной повис сержант-десантник.

— Четыре прыжка до выпуска, кувшиноголовый. Осталось всего только три приземления. В крайнем прыжке парашют даже не раскроется, и мы отправим «крылышки» твоей маме.

Спустя четыре прыжка я стоял по стойке смирно, пока сержант-десантник с силой прикалывал к моему левому нагрудному карману серебряные «крылышки» парашютиста, пустив мне кровь. Это был единственный раз, когда я их носил. В отличие от других родов войск, где форму любят украшать значками и нашивками, морские пехотинцы не носят никаких особых знаков отличия. Я улетел обратно в Калифорнию с навыками, которые мне не пригодились, и с «крылышками», которые я не мог носить. Единственным воспоминанием о Форт-Беннинге стала пара красных точек на моей груди, когда сержант-десантник выместил на мне свое недовольство Корпусом морской пехоты Соединенных Штатов.

*****

Несколько недель спустя я застыл в темноте, когда на меня упал свет прожектора. Мое сердцебиение звучало в ушах как гонг. Наверняка его можно было услышать за сотню ярдов. Когда прожектор двинулся дальше, я еще глубже вжался в гравий сухого русла реки, извиваясь так, чтобы между мной и светом оставался еще один миллиметр земли. В свете виднелись собаки, а с собаками были вооруженные люди. Захват означал пытки, а возможно, и смерть, поэтому от света нужно было скрываться. Наш самолет C-17 разбился где-то на Балканах, оставив меня и еще с десяток человек в холодном лесу. Нам пришлось передвигаться ночью и прятаться днем, пытаясь связаться с подпольщиками-коллаборационистами, которые могли бы переправить нас в безопасное место.

По крайней мере, так гласила легенда, и в ту ночь в русле реки я почти в нее поверил. На самом деле лес находился недалеко от Уорнер-Спрингс, штат Калифорния, в высокогорной местности к востоку от Сан-Диего. Я учился в школе выживания Военно-морских сил. На курсах SERE обучают «личный состав повышенного риска» — в основном летчиков, «морских котиков» и морпехов-разведчиков — уклоняться от захвата в плен в тылу врага и не поддаваться пыткам в случае поимки. Девиз школы — «Возвращайся с честью» — это краткое изложение уроков, полученных американскими пленными в Северном Вьетнаме, во время войны в Персидском заливе и других конфликтов[72].

Первая неделя курса SERE была джентльменским курсом — полдня в классе на авиабазе ВМС Норт-Айленд в Коронадо. Инструкторами были люди, которые провели в иностранных тюрьмах больше времени, чем я в Корпусе морской пехоты. Цель курса, по их словам, заключалась в том, чтобы «научиться преодолевать мозгоёбство плена». Они с кривыми ухмылками объясняли нам наши права, предусмотренные Женевской конвенцией, — на еду, кров, медицинскую помощь и почту. «Но