Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Перевод Н. Николаевой.

ПАН НИКОДИМ

Последнего пассажира я взял на Прашном мосту, когда уже почти совсем стемнело. Моросил дождь, люди поднимали воротники и побыстрее разбегались, не глядя по сторонам. Но если ты настоящий таксист, ты видишь все, даже малейшее движение. Этот человек поднял руку и нерешительно помахал. Я обогнал его и остановился у тротуара. Он показал мне, что хочет сесть рядом со мной.

Мне, пожалуй, больше хотелось, чтоб он сел на заднем сиденье. Дело в том, что мне присуще одно довольно неприятное свойство: как-то постигать судьбы чужих людей и даже вживаться в них. И потому я предпочитаю посадить пассажира подальше, если уж надо его взять. Особенно в тот вечер мне казалось, что моя голова работает безошибочно точно, а душа чего-то ждет. Был канун Нового года, и с первыми сумерками начинался вечер, на редкость долгий и как-то особенно доверительный, испокон веков семейный вечер, когда все дарят детям подарки. Дома ждала жена с детьми, и я уже, собственно, был с ними. Разговаривать ни с кем не хотелось.

Мой пассажир был старым человеком. Он сел в машину как-то очень неловко и казался весьма рассеянным. Дважды я спросил его, куда везти, но он так и не ответил. Или не слышал моего вопроса, или все еще обдумывал, куда ему ехать. Меня он как бы не замечал. Смотрел прямо перед собой, и я неясно видел только его профиль. Это вполне мог быть профиль человека энергичного, но вовсе не обязательно. Я дал своему пассажиру посидеть в темноте — пока он сам не заговорил.

— Лилиева, 14. Знаете, где это? — спросил он наконец.

— Да, пан…

— Пан Никодим, — представился он сдавленным голосом.

— Знаю, пан Никодим, — подтвердил я еще раз и в глубине души огорчился. Как правило, я вожу людей безымянных и, ежели они мне о себе рассказывают, размышляю об этом всего какую-нибудь минуту, как над рассказом из книжки. Ну а с именем человека всегда связана его собственная подлинная судьба.

Мы поехали. Все шло спокойно, людей на улицах становилось все меньше, город затихал — будто на суматоху дня легла ласковая рука спокойствия. Дождь шел вперемежку со снегом. Мы спускались вниз на Кларов. Я уж было обрадовался, что мы так и останемся едва знакомыми. Но пан Никодим все-таки заговорил:

— Я хотел пройтись по вечернему городу, чтобы уснуть.

— А тут дождь, — поддержал я разговор.

— Я не люблю новогоднюю ночь, — внезапно заявил пан Никодим. — С удовольствием променял бы ее на самую обыкновенную.

Наверное, мне полагалось бы спросить, почему он не любит Новый год, но я этого не сделал. Я упорно молчал и медленно въезжал на мост. Влтаву не было видно, но я отчетливо представлял ее величественное течение, и это воспоминание заполнило мою душу.

— Вода в реке поистине счастлива, — сказал пан Никодим. — Знаете почему?

— Не знаю, — пришлось мне ответить.

— Потому что она ничего не ждет.

Я слышал, конечно, его ответ, затычек в ушах у меня нет. И конечно же, я понял, что за этими словами что-то кроется. Но я поддал газу, чтоб в шуме мотора не было слышно моего вопроса — этого вопроса я, собственно, ему и не задал, хотя должен был бы задать. Жизнь таксиста довольно сложна, порой приходится следить и за самим собой.

Доехав до Лилиевой улицы, я остановился у дома № 14. Двухэтажный дом со сводчатыми воротами. В этой узенькой улочке мне пришлось заехать на тротуар, чтобы не преграждать проезжую часть. Мотор затих, счетчик показывал сумму, которую пассажиру предстояло заплатить.

Но пан Никодим из машины не выходил, хотя дождь едва моросил и улицы Старого города выглядели вполне надежно. Пан Никодим сидел вполоборота. Я посмотрел по направлению его взгляда. Передо мной был ряд освещенных окон второго этажа. Больше ничего.

— Живы, — сказал пан Никодим. — Этого с меня довольно.

— Вы туда не пойдете? — удивился я.

— Нет.

— Может, ждут вас.

Я постарался сказать это как можно более убедительно. Ведь совершенно ясно, что люди за освещенными окнами были далеко не безразличны пану Никодиму.

— Нет. Не ждут, — усмехнулся старый человек. — Там живет мой сын. Но между нами — его жена. Сначала мы перестали доверять друг другу, а потом отказались и от обычных разговоров и взаимных посещений.

— Может, как раз сейчас сын смотрит на ваши окна, — пробормотал я, чтоб хоть что-нибудь сказать.

— Не смотрит, — вздохнул, пан Никодим. И мне показалось, что бесхарактерности своего сына он стыдится так же искренне, словно это его собственный недостаток. Правда, я быстро опомнился. Возрастающую доверительность пора было прекратить.

— Вас еще куда-нибудь отвезти?

— Да, на Панкрац, — кивнул пан Никодим. — Знаете, где улица 5 Мая?

— Знаю.

— Номер двадцать два.

— Хорошо. — Я вел себя как человек, который все понимает, но просто ничего не хочет говорить.

Мы отправились в дальнейший путь по вечернему городу. Дождь между тем перестал моросить, и сразу похолодало. В разрывах между облаками показалось несколько холодных звезд. Люди на улицах спешили, но как обычно. Встречались лишь редкие прохожие.

Мы промолчали до самого железнодорожного моста. Я уже снова размышлял о своих делах и почти забыл о том, что у моего пассажира есть сын, который не хочет его видеть даже в сочельник. Зато пан Никодим, судя по всему, был весь во власти своих воспоминаний. Он закрыл глаза, скрестил на коленях руки. Его тень то падала на меня, то снова ускользала в сторону.

— Если бы вы ее знали! — сказал он тихонько, будто продолжая свой монолог. — Здоровая, лицо живое, и страшно рассеянная. К тому же упрямая, просто на редкость — никогда не хотела признаваться, что у нее будет еще ребенок, хотя и была давно замужем.

— Вы о ком? — спросил я, ибо уже не мог не спросить.

— Дочь, моя дочь, — вздохнул пан Никодим. Казалось, он хочет свалить с себя камень.

— Мы сейчас едем к ней? — не удержался я. Не было никаких сомнений, что пан Никодим очень любит свою дочь и именно сегодня хочет, чтоб она была рядом.

— Да, — кивнул старик, но тут же поправился. — Собственно, нет…

Только на улице 5 Мая я понял, что означало его «да» и его «нет». Мы остановились около дома, который был похож на все остальные как две капли воды. Нигде уже не было ни одного человека. Над нами виднелась полоса чистого неба с нетерпеливо мерцающими звездами.

— Она жила здесь. — Пан Никодим показал на освещенные окна первого этажа.

— Больше не живет? — Я старался