Чешские повести и рассказы - Карел Новый

поселятся вместе? Марочка инстинктивно тосковал по старшему поколению, потому что в его глазах люди старшего поколения были представителями твердости и порядка, в то время как молодые казались ему анархистами и в личной жизни и в труде.

Почтмейстер, разыскивая отца, посылал одно за другим заказные письма в национальные комитеты разных городов, пока не заполучил теперешнего его адреса: Смихов, Голечкова, 34. Это был решающий момент в его жизни. Главное, что Ян Сайдл действительно существует и, возможно, уже целые годы дожидается, когда сын Вацлав придет к нему и скажет: «Отец, вот и я».

И вот пришла наконец минута, когда все готово, чемодан собран, бери и иди. В отделении уже сидит «замена», жаль только, что женщина, да к тому же столь дерзкая и насмешливая. Целых три дня откладывал из-за нее Марочка свой отъезд. Как уехать, когда в почтовом отделении уже воцарился невообразимый беспорядок: касса приоткрыта, газеты разбросаны, всегдашний строй штемпелей нарушен: почтальоны разгуливают в расстегнутых пиджаках и вовсе не обращают внимания на заведующего. И самое удивительное, Марочка, глядя на озорное лицо Клары за небрежно спущенным стеклом, ни в чем не решался ее упрекнуть. Только тихо бормотал себе что-то под нос и разводил руками. Конечно, ему сейчас не до того — следует собрать всю свою отвагу, чтобы отправиться в незнакомый и далекий мир, где его совсем не знают. Марочка никогда еще никуда не ездил, в жизни не бывал дальше Пардубиц, где однажды он потерял шляпу, а на вокзале у него стянули портфель, Когда отошел он на минутку к киоску выпить пива.

— Дружище, да уезжайте же вы наконец! — выпроваживала его из канцелярии Клара. — Свет клином на одних только штемпелях не сошелся! Отец ждет вас в Праге, а вы все еще тут прохлаждаетесь! — И сунула ему коробочку китайского чая для его старика отца. Такого внимания Марочка от Клары никак не ожидал! Он растрогался, особенно когда понял, что и Клара убеждена, что у него в Праге есть отец. Быть может, это и решило дело: он действительно отправился в путь.

Дорогой случиться с ним ничего не могло, все было предусмотрено. В купе он достал из чемодана подушечку, чемодан поставил на верхнюю полку, привязал его там к вешалке веревочкой, а конец веревочки спустил вниз и спрятал под подушкой. Если бы кто захотел взять чемодан, Марочка почувствовал бы это даже во сне. А уснуть он и в самом деле мог, потому что крепко закрыл глаза. Он не хотел ни с кем в купе разговаривать и сделал вид, что спит. Люди и вправду оставили его в покое. Обман удался.

Голечкову улицу он нашел без труда, потому что ее знал любой пражанин. Прохожие один за другим направляли его, пока он не оказался прямо перед домом № 34. Дом был, как все, и все-таки совсем другой, ведь там жил его отец! Медную дощечку с его именем он обнаружил уже на втором этаже и уверенно нажал кнопку звонка. Все шло по установленному порядку. И это придавало уверенность Марочке. Оставалось только увидеть отца и сделать все, что положено при такой дружеской встрече.

Но сцена встречи разыгралась совершенно не так, как он рисовал ее в своем воображении. Пройдя через темную переднюю, он оказался лицом к лицу с коренастым мужчиной лет шестидесяти, который встретил его весьма подозрительно.

— Я — Вацлав, — выдавил Марочка, который в эту минуту не знал, куда девать чемодан.

— Ну и что? — прозвучало в ответ.

— Ну как же, Вацлав… Вацлав Марочка, — напоминал ему растроганный сын.

— Ян Сайдл, — холодно ответил пожилой мужчина. Брови его нахмурились и совсем прикрыли глаза.

— Марочка Вацлав… Ваш сын…

— Послушайте! — Лицо старика совсем помрачнело.

— Отец!

— К чему эта комедия?! Чего вам, собственно, надо?

— Моя мать на смертном одре…

— Слыхивал я такие истории! Мошенник!

— Отец! В моих жилах течет…

— Я вам покажу жилы! Негодяй! — Старик вне себя от негодования схватил стул, попавший под руку, и бросился на сына. Пожалуй, еще и убьет его!

Марочка, как ни странно, не потерял самообладания. Его заботили только две вещи: шляпа и чемодан. Он держал их крепко и угрем проскользнул через темную кухню. Даже сумел захлопнуть за собой дверь. Рассуждать он начал уже только на улице. Но рассуждал он четко и ясно. Как тогда, в почтовом отделении, когда неожиданно раздался выстрел из ружья. Что же все-таки делать? Разъяренный старик, вне всякого сомнения, его отец. Повел он себя, конечно, не так, как сын ожидал, но что поделаешь: так уж устроен мир. Внебрачные дети никогда не бывают приятны отцам. И теперь Вацлаву Сайдлу ничего не остается, как подать на Яна Сайдла в суд. Какой же он, Марочка, мошенник? Разве можно его обзывать негодяем только за то, что он пришел к своему отцу? Разве у него нет на это морального права? Нет, такие дела должен решать суд!

Но что сказать Кларе, когда она спросит, как поживает отец? А она ведь спросит, потому что она — женщина непосредственная и во все сует свой нос. Сам Марочка никогда бы не осведомился о ее отце, даже если бы ему тысячу крон пообещали. А что Клара не замужем, он узнал совершенно случайно. Почтальоны разговаривали об этом. Кларины дела интересовали их куда больше, чем вручение почты адресатам. Что же ей все-таки сказать, чтоб в ее глазах остаться порядочным человеком и порядочным, добросовестным служащим? Ведь таким мнением о себе он всегда дорожил. Что же все-таки ей сказать? Отец уехал? Или лежит в больнице? А может, сказать, что умер? Ну ладно, как-нибудь уж он отговорится и, кроме того, вернет чай!

Но когда на другой день утром Марочка увидел за приоткрытым матовым стеклом конторки лицо Клары, он вдруг понял, что ей солгать он не может! И даже отговориться не посмеет! Он должен рассказать все, как было. Он немного помедлил, а когда почтальоны ушли (оба, проходя, нарочно задели его переполненными сумками), он без утаек рассказал Кларе незадачливую историю своей поездки.

Когда он рассказывал, Клара слушала, боясь моргнуть, потом встала, обошла конторку, взяла Марочку за руку и сказала:

— Ох, Вацлав, какой же вы глупый! Вы же страшно глупый! — и только потом засмеялась, да так, что слезы покатились у нее из глаз.

Вацлав Марочка стоял не шелохнувшись, не говорил ни слова, не вырывал у Клары руки и думал только о том, чтоб блаженство, которое он сейчас испытывает, продолжалось не минуту, не час, не месяц и не год,