Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Мне и не снилось отправлять вас на пенсию!

— Я бы тогда голову в петлю — и дело с концом…

В комнате наступила тишина, лишь из коридора донесся зевок охотничьей собаки.

Лесничий закурил сигарету.

— Послушайте, Юза, — заговорил он, — я друг вам. Доверьтесь мне, расскажите, что случилось с вами в сорок пятом году, как все было на самом деле?

Лесничий уже знал, что после окончания войны Роба обвинили в том, будто он выдал немцам партизанский блиндаж, поэтому в сорок пятом году его и привлекли к судебной ответственности.

На лице Роба не дрогнула ни одна жилка, это было все то же напрочь замкнутое лицо, каким его знали люди: карие глаза, полуприкрытые веками, энергичный рот и две глубокие складки, пролегшие от ноздрей к уголкам рта. Такое лицо может скрывать любую тайну.

Но Роб начал рассказывать. Правда, он еще немного провозился со своей трубкой — усердно протыкал спичкой спекшийся нагар, потом бросил спичку в камин и задымил.

— Теперь мне пятьдесят пять, а когда Гитлер украл у нас Пограничье, было мне сорок. Я тоже, ясное дело, был на укреплениях — сразу же после майской мобилизации[50]. Дома оставил жену. Жили мы с нею уже семь лет. Любил я ее. Люди говорили, красивая она, а вот детей у нас не было…

Лесничий слушал Роба с глубоким участием и искренним интересом. Этот человек — он был убежден — не мог отступить перед опасностью.

— Так вот в конце тридцать восьмого года и позже, — продолжал Юза, — немцы провели чуть ли не у самого Вамберска новую границу. Все, что находилось от нее по правую сторону, отобрали до последнего метра. Это больше все леса были и совсем немного пашни. Все по левую сторону осталось в Протекторате. Но я продолжал ходить в лес и дальше. В доме лесничества, вот здесь, где мы сейчас с вами сидим, жил директор Швабе. По-чешски он говорил, как самый настоящий чех. Был родом из Судет. Однажды в сороковом году я помогал нашим крестьянам валить деревья в общинном лесу. Тогда, конечно, это был грошовый заработок, но я все равно продолжал ходить в лес — большей частью по воскресеньям, — чтобы хоть немного разжиться у крестьян продуктами… Наступила зима — мороз, ветер, — в такую погодку без спиртного наш брат, что называется как без рук. Вот я и отхлебывал помаленьку, да то и дело поглядывал на немецкую сторону…

Роб помолчал немного и продолжал:

— Сволочи! Ведь все это еще два года назад было наше кровное! — каждый раз возмущался я. Леса эти испокон веку вамберским мужикам принадлежали, а теперь все пропало, к чертям собачьим пошло!.. Извините, если говорю что не так — прямой я человек… Так вот, гляжу я как-то на проселочную дорогу — по обе стороны ее густо поставлены были почти метровые пограничные столбы с красными верхушками, а к ним еще жестяные щитки с номерами прилажены. Пригляделся и вижу: идет по дороге лесник Ешке. За ним семенит его такса — старая, уродливая, брюхо у нее прямо по земле волочится. Отвернулся я, топором замахал — делом, мол, занят. Что мне до тебя, лиходея!..

— Так вы, значит, и в запретную зону ходили рубить, да?

— Ходил, — подтвердил Роб, и ничто ни в его лице — спокойном и бледном, — ни в скупых, выверенных жестах не изменилось ни на йоту. — Вот как раз тогда все и началось. Лесник меня тут же нанял. Выдали мне пропуск, и ходил я с ним в Судеты на работу до самого конца войны…

В комнату заползали тени догоравшего зимнего дня, на дорогу, что вела от конторы лесничества к шоссе, опускались лиловые сумерки.

Справа от лесничего под кипой циркуляров стояла электрическая плитка. Он высвободил ее и поставил кофейник с водой: ему надо было что-то делать — он не хотел проявлять излишнее любопытство и все время задавать Юзе вопросы.

— В Разсоше немцы устроили лагерь для военнопленных. Иногда случалось, заключенные бежали. И тогда в лесу гремели выстрелы. Но это была бесполезная стрельба — стреляли скорее для острастки остальным… Лесник Ешке всячески старался сколотить бригаду, но я отказывался работать больше чем с одним или двумя напарниками.

Вода закипела, лесничий насыпал в кружки кофе и налил кипятку. Роб вынул из кармана замызганную бутылочку.

— Разрешите? — смущенно спросил он. — Такая уж у меня привычка. — И влил себе в кофе водку.

Словно бы ненароком лесничий поставил перед Робом бутылку домашней можжевеловой настойки.

Роб рассказал, как время от времени он проводил через границу Протектората военнопленных, которым удавалось бежать из разсошского концлагеря.

— Уж и не помню, как в сорок четвертом году мне стало известно, что у партизан есть на немецкой стороне блиндаж, но я это знал.

— А почему на немецкой?

Роб пожал плечами и улыбнулся.

— Должно быть, потому, что там партизанам было безопаснее. Командир отряда имел связь с лагерем. К ним приходили ведь большей частью военнопленные.

— Понимаю, им не надо было перебираться через границу.

— Ну да, — кивнув, подтвердил Юза и налил в кружку можжевеловой. Выпив до дна, он продолжал: — Однажды подходит ко мне в лесу парень — здоровенный, ну просто гора! Говорит что-то, а я ничего не понимаю. Хлопнул он меня сзади по плечу, а кулачище у него — во! — с добрую кувалду… Дьявольский кулак, — добавил он. — Вынул этот парень клочок бумаги и карандаш, нацарапал что-то — похоже на краюху хлеба, бутылку, свечку. Денег дал, чтобы купил я все это в деревне…

Сумерки сгустились в плотный мрак, вековые пихты, казалось, подступили к самому окну. Повалил снег. Лесничий потянулся было к выключателю, но Роб замахал рукой, чтобы не включать света.

Услуги, которые Юза оказывал партизанам, сделались регулярными. Командир со временем стал ему настолько доверять, что даже привел его однажды в блиндаж. Роб описал, как выглядело это подземное укрытие, его размеры и оборудование. Еще год назад на этом месте оставались полуразрушенные своды и крепеж, даже ступеньки сохранились, по которым можно было спуститься в укрытие.

— Приближались рождественские праздники. В эту пору я особенно любил бывать в лесу, — продолжал Роб; он выпил вторую кружку, закашлялся, задумался. — Собирал там сучья, коряги — я охотник до таких дел… — Он смутился. Ясно было, что он из тех, у кого есть свой конек, и даже не один. — Иногда немного балуюсь резьбой по дереву, — признался он.

— Почему же вы мне раньше не говорили об этом?

— Да чтобы не отклоняться. О главном ведь речь, верно?

— Нет, отклоняйтесь — обо всем рассказывайте, — заметил лесничий. —