Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

о стране, о религии. Он был очень интеллигентным человеком, начитанным, но до смешного профаном в технологиях. Я ему иногда, как своей бабушке, объяснял простейшие функции приложений на телефоне.

Беседы с ним меня успокаивали. Я часто от Святого слышал те слова, которые мне нужно было слышать, чтобы окончательно не сойти с ума. Судьба. Надежда. Бог. Суждено.

В беседе с ним я высказал важную для себя мысль: будь у меня возможность вернуться чуть назад во времени, я бы снова заключил контракт. Я уже не представлял себя без тех четырёх месяцев на фронте. Что случилось — то случилось. Я рад тому, что жив и здоров. Моё счастье было узнать всех людей, которых я встретил на войне. Моё счастье было пройти эти испытания. И нет смысла жалеть о том, что я оказался на войне.

Мне не хотелось возвращаться на войну. Хотелось, чтобы она быстрее закончилась. Но я понимал — война надолго. И сейчас переломный месяц, когда я или вернусь, или найду способ не оказаться там вновь.

Пытался выяснить судьбу Тамика. Я знал, верил в то, что одиннадцатого ноября он получил ранение и не умер. Я смог найти контакты его сестры. Она рассказала, что Тамерлан получил осколочные в мягкие ткани. Его продержали несколько недель в госпитале и вернули в свою часть, как раз таки ту, в которой я воевал. Там, даже не отпустив в отпуск, его поставили на ближайший рейс до границы. Он снова был на войне. Как и Данила. Как и Лемур. Как и Сокол. Как Старшина. Как десятки моих товарищей. Я думал об этом каждый день. Иногда становилось стыдно перед ними за прозябание в казарме.

В одно утро на построении у штаба нам объявили списки на отправку в Курск. Там был какой-то полевой лагерь из палаток, откуда людей распределяли на разные участки фронта. Отправляли туда, где не хватает людей и где нужно заткнуть брешь. Моя фамилия была в списке. Была там фамилия Святого, который не то что зарплаты, даже выплаты за ранение к тому времени не получил. Всего нас было двадцать восемь человек. Как будто самых проблемных собрали. Альтернативщик без военного билета, иностранные граждане без документов, целых три прапорщика, только вернувшиеся в армию из запаса. Все одинаково не получали зарплаты или были не так оформлены.

Нас погрузили в эшелон. На нём мы домчали до города Курск. Оттуда нас забрали грузовики и привезли в палаточный лагерь. Он оказался тем, чем я его и представлял: рынком работорговли. Первый день всех заставляли строить палатки и работать. Дальше смотрели поведение групп людей. Те, кто строил палатки плохо и плохо работал на остальных задачах, ставились на скорую отправку за ленту, по словам одного офицера, в «группу разминирования ногами».

Прапорщиков такое положение дел не устраивало. Они начали поднимать проблемные вопросы по деньгам и документам, что были у каждого из нас, перед генералами и прокурорами, обитавшими в лагере. Тех, кто задавал глупые вопросы, тут любили даже меньше тех, кто плохо строил палатки. На следующий же день нас погрузили в очередной эшелон и отправили куда-то во Владимирскую область на месячные курсы механиков-водителей боевых машин пехоты. Никто не знал, как реагировать на эти события.

Я разместился в вагоне, где было множество мобилизованных, едущих на идентичные курсы.

39

Перестал понимать, что происходит вокруг меня. Меня брали под руку люди, загружали то в один эшелон, то в другой. Я пытался засыпать в вагонах, лёжа на полках. Не получалось. Шёл в тамбур, закуривал там сигарету и смотрел сквозь окно на свою страну. Мимо неслись полустанки, леса, города и деревни, покрытые снегом. Почему-то холодно было внутри от вида Родины. Она казалась холодной и неприветливой. А может, всегда была такой. Мне не дали отдыха, не дали отпуска. Но и отправлять меня за ленту почему-то не хотели. Моё тело за неделю пережило перемещения из Подмосковья в Курск, из Курска во Владимирскую область. Я осматривал пространство своей страны, заглядывал ей изредка в глаза. Почему-то родная мать, которую я так любил, вдруг стала злой мачехой, воняющей водкой, потом, мазью берцев, соляркой и порохом.

На очередной пересылке я потерял твою фотографию.

Я пытался её найти. Выворачивал карманы, перебирал рюкзак. Она потерялась. Окончательно. Больше мне нечего приложить к сердцу. Я пытался молиться, но иногда забывал слова «Отче наш». А иногда прерывал внутреннюю молитву посторонними мыслями, далёкими от Господа Бога. Сигареты зажигались и гасли. Пьяный лай мобилизованных начинался в вагонах, казармах и по наступлении темноты затихал. Я не верил в хорошее, не верил, что когда-то была другая жизнь. Позабыл все слова о свободе и любви. Офицеры, продавщицы в магазинах, проводницы взглядом смешивали меня с толпой мобилизованных.

Мне почему-то было стыдно. Стыдно за дрожь в руках, за свои мёртвые глаза. У меня не было вопросов ни к Богу, ни к тебе. Разве что спросил бы у тебя, если бы вдруг встретились снова: а у меня глаза всё равно красивые?

В учебке мы пробыли месяц. Ничему не научились. Прапорщики всё за какую-то правду и права говорили. Возмущались, что мы, контрактники, живём как солдаты срочной службы — в казарме. Они говорили, что если мы находимся на курсах, мы на положении слушателей, и нам должно предоставляться служебное жильё. Ещё они всех надоумили написать отказ от курсов. Стопка отказов не имела никаких последствий. Нам пришлось от звонка до звонка прожить все дни в этой учебке.

Один из прапорщиков, слушая мою историю, негодовал. И по поводу выплат, и по поводу подписания контракта задним числом, и по поводу того, что мой рапорт на увольнение не приняли. Прапорщик говорил, что мы живём в правовом государстве. Я ему отвечал: «У нас прав нет, не было и не будет».

Я думал, что после окончания учебки у нас только один вариант — вернуться на рынок работорговли в Курске и ждать, когда нас заберут купцы полка, где поредел личный состав и требуются новые бойцы. Опять я буду воевать в составе чужого полка, к которому не имею отношения, опять мне не будут платить денег, опять будут проблемы с документами. У меня болела голова от осознания, что всё будет именно так.

Только мы приехали с учебки на рынок работорговли, заселились в палатку, к нам сразу же начали входить какие-то офицеры и требовать, чтобы мы работали. Прапорщики отвечали, что работать никто из