Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Психолог уважительно обратился ко мне. Будто я какая-то важная персона. Он даже употреблял местоимение «Вы»: «Вы кто? Зачем Вас сюда привезли?» Он хотел узнать меня получше, чтобы у него получился хороший психоанализ! В расслабленном состоянии, чувствуя себя после экскурсии превосходно, я рассказал психологу о своих тяжёлых трёх месяцах на фронте. Он меня не совсем понял, поскольку сознание чуть затуманилось от подобного грустного рассказа, и прежде чем снова выслушивать моё повествование, он решил меня пожалеть — психолог со спины утешил меня кулаком. От человеческого тепла в моей душе снова зажёгся огонь надежды. Я продолжил свой рассказ, периодически от счастья задыхаясь и заикаясь. Ассистенты психолога помогали мне вести рассказ, вспоминая какие-то приёмы Юнга, вроде знаменитого способа оказать подопечному поддержку, называя его дерьмом и мудаком.

Психолог помог мне подняться с пола в конце беседы и спросил: «То есть ты хрен пойми как и где заключил контракт, не получаешь денег, служишь вообще не там, где надо?» Я ему отвечаю: «Так точно!» Психолог сказал: «П… Зачем тебя привезли сюда?» Я не нашёл, что ответить. Я бы хотел посмотреть ему в глаза, да только повязка сильно мешала мне разглядывать благодетеля, вернувшего мне боевой настрой. Психолог сказал, чтобы меня увели. Два других сотрудника вновь окрылили меня и сделали птицей. В позе ласточки я долетел до какого-то подвала, где с меня сняли повязку и провели за дверь.

В подвале было несколько секций и валялись палеты на полу. На палетах лежали люди.

Я сел. Через какое-то время за то, что люди нарушили, видимо, лечебный режим санатория, испортив тем самым здоровье всем присутствующим, медперсоналом было принято решение ввести дополнительные лечебные процедуры: ингаляцию газовой гранатой «Черёмуха». Опытные пациенты, видимо, уже бывшие на подобных ингаляциях, разом перебежали в отсек, где вдыхание лечебной смеси приносит наибольшую пользу. Когда газ рассеялся, я вернулся к палете.

Все легли. Никто не разговаривал. Где-то спустя час, судя по радостному вою сотрудников военной полиции, наступил Новый год. Я думал о тебе в ту минуту. Ты, наверное, с ним. Встречаете новый, двадцать третий год. Вам, наверное, хорошо. Всем моим знакомым людям, наверное, сейчас хорошо. Лучше всех, наверное, Алине, которая не помнит меня и даже не знает, где я.

Мне было больно внутри. Так больно, что физическая боль от последствий лечения не чувствовалась. Убедившись, что все притворяются спящими, я свернулся калачиком и плакал без шума. Впервые за долгое время плакал. Наверное, за год.

Я не верил, что существует страна, где сейчас спокойно едят оливье, пьют шампанское, запускают салюты и гуляют вокруг украшенных ёлок. Если это так, если это всё существует, то раз я лежу на этой палете, значит, что-то я не то сделал. Что-то очень плохое. Я не понимал, в чём я виноват? Пошел на войну добровольцем и воевал за свою Родину?

* * *

Когда я уже написал заявление об увольнении с завода, отработал положенные законом две недели и забрал свою трудовую книжку, ты поняла серьёзность моего намерения уйти на войну. У нас состоялось несколько очень странных диалогов в переписке. Обычно я писал не вполне трезвым. Я не совсем понимал, о чём ты хочешь мне сказать. В частности, меня смутили твои признания из разряда:

«Хочешь секрет? Пожалуйста.

Не принимай его на свой счёт. Проблема была во мне. С того момента прошло время, сейчас это уже неактуально.

Так вот, с моей поездки в Америку в конце июня до ноября того года я ни с кем не встречалась и не спала даже на один раз. Были попытки, я сливалась. Было много планов на Америку, я была одна и могла позволить себе всё, что угодно, в отношениях с мальчиками. Но с того момента, как мы встретились, до четвёртого декабря того года, когда я познакомилась с ним, я не думала ни о ком, кроме тебя. Я старалась не прерывать с тобой общение, мне было важно сохранить и удержать момент, когда мы были вдвоём. Чтобы по прошествии трёх месяцев между нами ничего не изменилось. Я так сильно боялась тебя потерять, что не могла сближаться ни с одним мальчиком, с которым знакомилась. В каких-то случаях я даже пыталась, но была слишком навязчива, чтобы поскорей доказать себе, что всё хорошо, я в Америке, я свободна, я могу делать, что хочу. Но даже так не получилось.

Ты отдалялся. Я плакала. Однажды мы в очередной раз поссорились, и ты меня заблокировал. Я плакала в кафе, ко мне подошла девушка и протянула салфетки. Пришлось сказать, что это аллергия на пыль. Я не знала, почему я испытывала то, что испытывала, и что могло бы быть дальше между нами. Я много думала о нас. Ни один из вариантов отношений не подходил. Просто хотелось провести с тобой вечность. У меня такое чувство было впервые, и больше его никогда не было. И вряд ли будет. Я покупала тебе подарки в каждом городе, в котором была. Подписывала открытки. Тогда думала, что проблема во мне. А я уже не представляла, как вернусь в ту Россию, где не будет тебя. Мы перестали общаться. В последний день перед отъездом я собрала все твои подарки в коробку и оставила на обочине. Открытки порвала и выбросила. Я хотела не думать о тебе, не любить, но не выходило. После приезда я была нацелена найти тебе замену. Но, как понимаешь, когда ищешь, ничего никогда не находишь. Всё было не то. Все были не те. Я так хотела вернуться в тот день, когда мы напились пива в моей квартире, целовались и засыпали в обнимку на этом несчастном матрасе.

Когда я оставила эти попытки найти кого-то, я вновь вернулась к мыслям о тебе. Конечно, я не могла показать то, что чувствовала, в полной мере. Мне было страшно. Да и ты был другим. Я унижалась и писала тебе, признавалась в любви, но не в той любви, в которой хотела и которую чувствовала. Ты этого не принял. После недели беспробудного сна от всего стресса и ненависти к себе я пошла на свидание, где болтала без умолку. Я не хотела слушать собеседника, ведь понимала, что если он скажет что-то не то, ничего не получится вновь. Я вела монолог часа три без перерыва и даже в лицо ему не смотрела. Представляла, что разговариваю с тобой».

До сих пор