Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Ваня сказал, что меня ищет Федеральная служба безопасности, военная полиция, контрразведка и полиция гражданская. Не знаю, почему к этому списку Ваня не добавил Интерпол.

Василий Александрович предложил сим-карту выбросить и покинуть этот адрес. Вдвоём мы с ним вышли на улицы Воронежа. Петляли по дворам, сбрасывая мнимый хвост из всех служб, сели в маршрутку, стараясь притворяться обычными гражданами. Я глядел на мирный город, на девушек в автобусе, не верилось почему-то, что такая мирная жизнь ещё существует, и где-то на свете нет войны. Мы с Василием Александровичем обсуждали поэзию, в частности, я хотел спросить, зачем Воронеж убил Осипа Мандельштама. Наша беседа в целом развивалась как обсуждение Серебряного века русской литературы. Василий Александрович признался, что его любимый поэт — Сергей Есенин.

Полковник прокураторы на пенсии, он был очень рад тому, что помогает мне, солдату, который воевал. Ещё он был раззадорен тем, что, возможно, я в розыске. Он прервал молчание словами: «Жаль, наградной оставил дома», — намекая на пистолет в сейфе. Часть наших попутчиков вполне ясно расслышала его слова.

Дома у Василия Александровича мы с его женой, дочерью и моим другом держали совет, как мне поступать. Было принято решение приобрести два билета на поезд «Воронеж — Москва», в котором, соблюдая все меры предосторожности, домчим до Москвы, а там и до моего полка доберёмся.

Перед поездом я попрощался с другом и его женой. Она сказала, что от тёмных времён есть польза — ярче виден свет хороших людей. Они все немного грустили, жалели меня. Я почему-то проговорил первую строчку из стихотворения, которое очень мне нравилось: «Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели…»

Я был тронут добротой этих людей, их желанием мне помочь. В земных городах для меня ещё есть надежда, есть милосердие, подумалось мне.

Дорога до Москвы прошла для меня незаметно. Я крепко спал до утра.

37

Без всяких проблем мы с Василием Александровичем пересекли КПП полка, вошли в штаб и начали разбирательство.

Во-первых, выяснилось, что никто обо мне ничего в принципе не знает. Когда я достал военный билет и свой экземпляр контракта о военной службе на три месяца, мне сказали, что контракт не имеет юридической силы, поскольку на нём стоит неправильная печать и подписывал его человек, не имевший на это полномочий. Ни в каких полковых списках я не значился.

Во-вторых, мой рапорт об увольнении отвергли. Сказали, что в стране мобилизация, а я не доброволец, а чуть ли не штатный военный, поскольку контракт заключал с Министерством обороны. Интересно получалось! Штатный военный, которого нет в штате.

В-третьих, мне сказали, что ежели я хочу начать получать зарплату, мне нужно подписать задним числом новый контракт.

В-четвёртых, выяснилось, что никаких последствий моё бегство из того лагеря на краю Луганской области не имело, потому что всем на меня плевать, и слова Вани были вызваны лишь злобой в отношении моей успешной попытки бегства. Его злило в особенности то, что он таким даром судьбы распорядился бы мудрее: поехал бы не в часть, а к себе домой, где бы и залёг на дно.

Мне предложили поселиться в казарме для добровольцев и мобилизованных. Там я встретил многих своих старых знакомых, которые очутились здесь после получения ранений. Чудру, Святого, Зёму, Деда и ещё нескольких человек, с кем в один день заключал контракт. Василий Александрович, видя, что мне ничего не угрожает, передал меня моим товарищам.

Самой неожиданной стала встреча с Андреичем. Я сначала не узнал его без бороды и усов. Мы обнялись. Я начал задавать глупые вопросы, надеясь, что используя весь свой жизненный опыт, мой старший товарищ даст мне ответы: почему контракт у меня закончился, а увольнять не хотят? почему денег не платили? почему подписал контракт с одной частью, а воевал в составе другой? почему мне говорят подписывать задним числом новый контракт?

Андреич мне дал исчерпывающие объяснения: «Дружище, тебя выбросили в лесу с автоматом в направлении прорыва врага, думая, что ты из этого леса не выйдешь. Поэтому тебя никак не оформили, поэтому денег не платили, и в этом всё дело».

Мне стало грустно. Но всё же я вышел из этого леса живым, а значит, ещё не поздно что-

то изменить. Вообще, все были удивлены моему появлению. Ещё больше они были удивлены тому, что я смог пройти этот путь без ранений.

Андреич увольнялся из армии по предельному возрасту, и он без пяти минут уже был свободным человеком. Как и Дед. Тот, явно выпивший, полез ко мне обниматься. Просил прощение за всё. И просил всем рассказать правду о тех событиях.

Меня охватила апатия. Я дошёл до цели, до врат Иерусалимовых. Только ответов и ясности я не получил. Из армии меня не уволят, но и сразу отправить на фронт не могут, поскольку вообще не понимают, что со мной делать. Передо мной целая вселенная возможностей пропасть с армейских радаров, набор коррупционных механизмов, знакомых с большими связями, а у меня нет сил. Разочарованно я упал на кровать казармы. С синим колючим одеялом. С тонким матрасом, сквозь который пробиваются железные бугры проволоки. Вокруг меня люди пили коньяк, о чём-то кричали. А у меня сил хватало лишь на то, чтобы лежать и стрелять по шарикам в игре на телефоне. Иногда рядом с моей кроватью людей били в их мобилизованные морды.

Сквозь дымку, которой покрылось моё сознание, я различал очертания места, куда я попал. Это казарма для людей с проблемами по документам, выплатам. Там стараются решать их проблемы, чтобы у них не было повода не ехать на фронт. У кого-то, в основном у мобилизованных, проблем никаких нет, и они попросту всеми неправдами старались отсрочить своё попадание в зону проведения СВО. Иногда в казарму приходила военная полиция. Здесь она вела себя очень тактично и интеллигентно. Никого не била, не оскорбляла и даже не привязывала к столбам. Вечером в казарме проходили поверки, а утром было построение у штаба. В остальное время можно было заниматься чем угодно.

Я позвонил тебе. Всё рассказал. Ты шептала в телефон, что рада меня слышать. Выражала желание меня увидеть. Теперь ты была уже официально замужней женщиной. Как жаль. Ты очень злилась на