Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

По прошествии десяти минут вышел из палатки ещё один военный. Он повёл нас на улицу и усадил в другой КамАЗ. Сказал забраться внутрь и пообещал жестокое наказание, если что-то из вещей в кузове пропадёт.

Час мы мчались до другого леса. Там нас высадили. Снова подошли какие-то люди и снова спросили, кто мы такие. Я дежурно принял роль рассказчика на себя. Старался сильно не драматизировать, чтобы офицеры и караульные рядом с ними не расплакались. Нам сказали, что помогут. Приказали сопровождающему предоставить нам место для ночлега.

Я впервые за долгое время оказался не в лесопосадке, а в настоящем лесу. Смоченные дождём хвойные иголки на песке, душистые мачты сосен, а также влага от испарившегося талого снега напомнили мне то, что я старался забыть. Лес около железной дороги в той деревне на краю Харьковской области. Влажный после дождя воздух, жалкая канава, названная окопом, ошмётки земли, засыпающие меня, осколки, избивающие деревья, чужая кровь, глаза раненых.

У меня началась паника. Я старался её скрыть, но ноги дрожали, как дрожало тогда всё моё тело у железки. Я лежал в том окопе, молился, пока над головой кружили дроны и вражеский танк отрабатывал по нам. Мне казалось, что так и кончится моя жизнь. В каком-то незнакомом мне месте, в чужом краю. В осеннем лесу. Сумма всех знаний моих, поступков и событий в моей жизни привела меня к этой лунке под сосной, где я и останусь мёртвым. Осколок, обжегший мне пальцы, когда я нащупывал, что же такое ударило по спине, — это предупреждение от смерти: я рядом. Я чувствовал себя таким беспомощным, слабым, трусливым и всеми брошенным. С ржавым автоматом, в бронежилете без одной плиты, в дырявой разгрузке, с пустым желудком, кинутым против железного зверя — украинского танка с крестом на башне.

Эта боль и одиночество, ненужность и беспомощность — они напоминали осень развода родителей. Тоже осень, тоже лес, температура, зачатки бронхита в лёгких. Тогда я вновь почувствовал себя тем маленьким двенадцатилетним ребёнком из лета, которому больно и против которого весь большой и сильный мир. Я шёл по лагерю командного пункта мимо вкопанных грузовиков, блиндажей и ночных часовых в дождевиках, рядом плелись мои товарищи по несчастью. Я не чувствовал ни близости нуля, ни эйфории от освобождения. Меня захватывала дрожь, память била меня за все мои грехи и ошибки. И я знал, что не могу ни с кем поделиться своими мыслями и болью.

Нас пустили ночевать во вкопанный грузовик с провиантом. Дали два спальных мешка. Мы один расстелили на ящиках, а другим укрывались. Утром нас накормили, дали блок сигарет в дорогу и усадили в ещё один КамАЗ. Мне становилось страшно от количества солярки, которое истратили на перемещения нашей тройки, смысла которых я не вполне понимал. И вообще, я осознал вдруг, что моя привычка садиться в КамАЗы к незнакомым дядям ничем хорошим не заканчивалась, и мне стоило бы этот момент начать контролировать.

Ехали мы не очень долго. Где-то сорок минут. Нас привезли в другой лес. КамАЗ по тоненькой колее заехал в глубь сосен и остановился. Водитель заглушил двигатель. Мы сидели. Слушали тишину. Я пытался сквозь щели тента рассмотреть лес. Не видел ничего, кроме деревьев и снега. В голове зародилась мысль: наверное, нас всё-таки привезли расстреливать!

Борт грузовика открыли, задрали тент и приказали выходить. Мы попадали оземь и встали у КамАЗа. КамАЗ завёлся и уехал. Каждый из нас был сильно удивлён. Я осмотрелся. Увидел одинокую палатку, у которой ходили люди. Мы двинулись к палатке. Поприветствовали людей в военной форме. Они поприветствовали нас. Мы спросили, кто они такие. Они нам ответили: «Мы штурмовое подразделение „Шторм “, состоящее из мобилизованных». Они загадочно добавили, что были в курсе того, что скоро мы приедем. То есть изначально они знали уже больше нас.

Мы спросили: «Что же нам тогда делать?» Нам сказали: «Помогать».

Мы строили, копали, таскали брёвна, устанавливали новые палатки, разгружали грузовики. Ночью нам давали в руки оружие и отправляли в ночные патрули по лагерю, что каждые сутки увеличивался в размерах. Я не совсем понимал, почему нам доверяют оружие, особенно учитывая, что все знали, откуда нас привезли.

Я окончательно перестал понимать наш статус. Может, мы уже военнопленные?

Парни из штурмов практически все были одного возраста, лет тридцати, до мобилизации они поголовно были обычными работягами. Они осознавали, что у них два пути: или самовольно оставить часть при первом удобном случае, или сложить свои головы в чистом поле перед опорным пунктом противника. Некоторые философично говорили, что знают наперёд: они умрут на войне. Один парень говорил: «Ну и пусть, зато у меня в этом году родилась дочь». С этим знанием и нехорошими мыслями они справлялись при помощи алкоголя. Пили очень много. Пьяные, они кричали, ссорились, дрались, хватались за оружие, мирились извинялись.

Я не оставлял надежд решить наши вопросы, а перспектива плыть по течению бездумного строительства лагеря мне не нравилась. Когда в лес приезжали офицеры с большими звёздами, я мчался к ним и рассказывал свою историю. Они обещали, что разберутся, и мне надо только написать фамилии, звания и личные номера. Подполковники и полковники уже стремились уйти от меня в сторону, думая, что сейчас я побегу искать листочек с ручкой, но я был к тому готов! Из карманов бушлата я доставал листочек со всей требуемой информацией. У меня таких листочков с собой было несколько. Вечером, пока все пили водку, я писал на листочке фамилии, имена и личные номера нашей тройки. У офицеров не было ни единого шанса ускользнуть от меня. Когда командиры, получившие от меня листочек, на следующий день по своим делам снова прибывали в лагерь, они старались прокрасться другой дорогой, надеясь, что я их не замечу. Как бы не так! Мимо меня не мог проскочить ни один полковник. Только я чуял запах звёзд, сразу бежал навстречу и начинал: «Таващ палковник, разрешите обратиться, как там наши дела?» Испуганные полковники отвечали: «Пацан, работаем».

Я стал настоящей грозой командиров. Они пересказывали своим друзьям, что нужно остерегаться: из леса выйдет солдат и будет спрашивать, почему ему не платят зарплаты и почему он числится в другом полку. Офицеры были начеку. Старались незаметно пробраться в лагерь. Не помогал им даже камуфляж!

Я наверняка прослыл за местного